Книга Научи меня плохому, страница 37 – Анель Ромазова

Да, ё-маё. В такие моменты я социопат с низкой самооценкой.

— Орловкский, я тебя придушу этими цветами, — шиплю с безграничной тряской в теле. Она расходится, выкручивая конечности судорогой.

— Не возьмешь, я на колени встану и буду стоять, пока у тебя совесть не проснётся, — он реально, без раздумий преклоняет одно, около моего кресла.

Совесть спит беспробудно. Просыпается желание, провалиться сквозь днище автобуса и попасть под вращающиеся колёса.

— Ты посмотри вредная какая цаца… Возьми… не мучь парня… ой, что за девки пошли… мне бы мой такой букет, да я ему тапки в зубах носила, — наперебой укоряют меня женщины, разбросанные по разным углам.

— Доволен? — пискнув, вырываю у него белоснежный куст, нисколько не заботясь, что нежные лепестки отлетают и мнутся.

— Почти. Я заслужил сладкий поцелуй. Если она согласится, все от меня получат по букету, — бравирует интонацией этот прихвостень сатаны, вгоняя меня из бледно-розового в пурпурную окраску.

— Целуй… Целуй… целуй…

Если бы меня в удушающем приступе не лишило голоса, я бы крикнула, как я ненавижу Орловского и безотказные пикаперские приёмчики, которыми он умело пользуется, подчиняя слабовольных, неоперившихся и не знающих Лекса глубоко. Но ненависть — сильное чувство, и он его не заслуживает.

Приняв мою секундную оторопь за благоприятный прогноз, толкает ладони в спинки кресел, буквально расставляя капкан. Ползёт ко мне как змей, облизывая губы. Искушение податься ему отсутствует напрочь. Вломить букетом по голове и наглой физиономии хочется, едва сдерживаюсь.

— Господи, как трогательно… где мои двадцать лет, — умиляется впечатлительная особа.

— Меня сейчас стошнит, — шелестом извергаюсь.

Лекс заторможенно моргает, нафантазировав, бог знает что. Не тянет меня с ним целоваться, хоть убей. К тому же на потеху зрителям равносильно, что сниматься на камеру в порно. Всё это личное, и я лучше умру, чем допущу Орловского к себе и поцелуй на людях.

— Не понял, — куда уж тебе, болвану, понять, как мои пожжённые дискомфортом останки, развеяло ветром.

Благоразумие скидывает с себя полномочия. Делегирует всю ответственность вспыльчивой, психически неуравновешенной барышне, живущей внутри каждой доведённой до крайности женщины.

Взлетаю с сиденья, и Лексу невольно приходится отшатнуться, чтобы не получить моим лбом по выдвинутой челюсти.

— Тошнит от тебя! Когда вижу, тошнит. Когда руки распускаешь, все силы прилагаю, чтобы не вывернуть на тебя желудок. Думаешь, я бы эти цветы домой понесла и в вазу поставила? Ничего подобного. Я бы их вместе с конфетами в первую мусорку выбросила. Как и тебя, Лекс! Всё, что между нами было уже на помойке, и ты катись туда же, — произнося всё это, продвигаюсь к распростёртым дверям и вышвыриваю пионы.

Безжалостно смотрю, как цветы гибнут на асфальте. Какая разница их всё равно срезали и завтра завянут.

— Иди-ка ты дура нахер, — пылит яростно Лекс, с психом ударяя кулаком по хлипкой створке.

Ни хеппи и ни Энд. За сей пассаж он оторвётся на мне круче, чем до этого. Говнистая натура, авторитет, амбиции — в нём, как в отеле без звезд, «всё включено» Реклама заманчивая, однако тараканьего бунта не избежать. Тиранить он начнет с пылом, жаром и элементами садизма. Достанется мне не только на гнилые орехи, но и подпорченные пряники отведаю.