Книга Вне правил, страница 18 – Анель Ромазова

Обидно до слез, что ничего не получается. Все идет наперекосяк.

— Ты, Николаша, к словам не цепляйся. Как, значит, это говно для удобрения почвы покупал у маво деда, так и нюхал его, и на язык пробовал. Хороший же навозец? — бойкая старушка, которой палец в рот не клади — откусит, хитро поглядывает на участкового, тот бедный мигом тушуется, обладая весом больше ста килограмм и животом напоминающим аквариум, не хилых размеров.

— Я ж и не спорю, что хороший. Растет все, как на дрожжах, — выколачивает, пыхтя и обтирая носовым платочком подпотевший лоб. Голубая рубашка потемнела от мокрых пятен на груди и подмышками, что смотрится крайне неопрятно. Да и запашок, так себе, вкупе с вонью его одекалона.

— Вот и я говорю. Хорошего человека, как того навоза, много не бывает.

С укором на нее гляжу, мол, не лучшее время гасить полицейского скабрезными шуточками.

— Ох, юлишь ты, Серафима Кондратьевна. Юлишь. Ну, дак, ладно, я ж не к тебе, а к Ярославне нашей распрекрасной.

Тяжко вздыхаю, но глядя ему в глаза, воинственно щурюсь.

— А по какому вопросу? — для убедительности еще и руки на груди скрещиваю. Нас на «слабо» не возьмешь. Отпираться буду до последнего. Верчусь на заднице, словно ее из — под низу подпекает. Не знаю куда руки деть, чем и выдаю волнение и нервозность.

Знает кошка, чье мясо съела. Вот и я знаю, какого черта лысого он приперся.

— Нам в отдел ориентировку принесли. Отца твоего разыскивают. Хотел вот спросить, когда в последний раз видела его, Ярослава премудрая.

— Неделю назад, перед тем как сюда приехать. Он нам вещи помогал в машину грузить, — нагло вру, будто креста на мне нет. Не моргаю, но пальцы за спиной скрещиваю. Вроде, как сказанное за ложь не считается.

— А звонил когда в последний раз?

— Никогда. Рад был он, от нас избавиться. Мама же лежачая, мешала ему…. всяких там разных в дом водить, вот я и перевезла ее на свежий воздух в бабушкин дом.

— Мгуму.., - жует мясистые губы и пишет что-то у себя в папочке, — Отношения, значит, у вас не ладились.

— Не ладились и что. Ты чего к девке-то пристал, она бедная из сил выбивается. Работает на заправке в ночную смену, за матерью больной ухаживает. Чего это? Чего? — баба Сима подхватывается и бульдозером прет на участкового, толкая внушительным бюстом за порог.

— Да, ничего я, баб Сим. Велено допросить, я и допрашиваю, — отбивается он, путаясь в тюли, как в розовой паутине.

Пока они препираются, дурнота ползет вверх по горлу. Сглатываю ее, сглатываю, но никак.

— Раз мать твоя супружеский долг не исполняет, с тебя спрошу…

Отчим валит меня на кровать, шаря по ногам. Задирает на мне худи. Трогает живот под спортивной майкой. Губы тянет намереваясь присосаться ко рту. Глаза у него возбужденные и бешенные, буквально, навыкат лезут из орбит. На белках красные прожилки виднеются. Воняет протухшей рыбой и горьким пивом, меня тошнит от запаха и омерзения. И передергивает от его прикосновений.

— Не бойся, дочка. Папка больно не сделает. Хорошо же будет… не ломайся, слышь… Папка тебя приласкает, так что как шелковая станешь….слышишь…

Я слышу, как гулко стучит мое сердце. Слышу, как трещит ткань на одежде. Слышу…

Воспоминания, как резко накатили, так и отступают.

С улицы доносится заливистый собачий лай. Что служит тому причиной, несложно догадаться. В открытые настежь окна отчетливо слышится затейливая брань. Брутально и со вкусом, Натан поливает взбеленившегося пса отборным матом, и я таких выражений никогда не слышала.