Книга После предательства, страница 32 – Мэри Ройс

В считанные секунды моя грудь наполняется настолько сильной эмоцией, что у меня сковывает горло, а сердце начинает выламывать ребра. Черт возьми…

Но распахнувшаяся дверь разбивает этот магический момент вдребезги. Яся вскакивает прежде, чем в комнату заходит врач.

— Успокойся, — просит он немного устало. — Все нормально, операция прошла успешно. Варю перевели в палату интенсивной терапии.

— Господи, спасибо…. — голос Яси опускается до неузнаваемости, и она закрывает лицо ладонями. Ее хрупкие плечи начинают дрожать. А потом она резко вытирает слезы и делает шаг к Холодову.

— Я могу увидеть ее?

— Нет…

— Леш, пожалуйста, — она сжимает лацканы его халата. — Умоляю… хотя бы одним глазком. Просто убедиться, что с ней все хорошо…

Он тяжело вздыхает. Качает головой.

— Ты же знаешь, что сделаешь себе только хуже, — произносит он строго, но спокойно.

— Нет, все будет нормально… я знаю, я готова…

Холодов снова качает головой, бросает на меня короткий взгляд и опять смотрит на Ясю.

— Если я разрешу, ты сразу же, вот прямо сейчас, собираешься и едешь домой, чтобы привести себя в порядок. Варя должна увидеть свою маму, когда придет в себя, а не ее призрак.

Экипировавшись в халат, маску и шапочку, Ярослава тщательно моет руки. Я следую ее примеру, наблюдая, как она вытирает подрагивающие пальцы салфетками и дополнительно обрабатывает антисептиком.

Яся сказала, что знает, чего ожидать, и что готова к этому. Но готов ли я?

Понятия не имею.

Я в принципе чувствую себя максимально растерянно и неестественно в сложившихся реалиях, но, учитывая ситуацию в целом, хаос в моей голове вполне оправдан.

Только оставить Ясю одну нет и в мыслях. На самом деле она ни черта не готова, что бы там ни говорила. Ее состояние настораживает меня, но решительность сбивает с толку.

Мое мрачное настроение становится еще мрачнее, когда Холодов провожает нас в палату интенсивной терапии и мы оказываемся в замкнутом пространстве, напичканном аппаратурой, которая непрерывно издает световые и звуковые сигналы.

Я ненавижу все, что сейчас слышу, вижу и чувствую, особенно яркий свет и резкие запахи, я в принципе не переношу дух больницы, но реанимация — это непередаваемо отвратительное место, в котором я находился достаточно, чтобы даже посетителем ощущать себя в нем максимально дискомфортно.

Но все перестает иметь какое-либо значение, когда я вижу картину, которая окончательно дестабилизирует меня: маленькое хрупкое тельце, частично укрытое простыней, кроме верхней части перебинтованной повязкой груди с торчащими трубками и проводами, ведущими к аппарату мониторинга работы сердца.

Яся едва сдерживается, чтобы не прикоснуться к дочери, но Холодов напоминает ей, что сейчас этого делать не стоит. Она закусывает губу, борясь со слезами, затем смотрит на мониторы и снова на спящую девочку.

Наверное, нет ничего хуже, чем видеть и без того маленьких беспомощных детей настолько уязвимыми.

Гораздо ужаснее, когда приходит осознание, что этот ребенок твой. И ты не можешь облегчить ни состояние дочери, ни ее матери, которая страдает в тишине, нарушаемой гребаным пиканьем.

Яся садится на корточки и закрывает лицо ладонями.

Холодов подходит к ней и вынуждает подняться, ведет ее к выходу. Она мотает головой на то, что он ей говорит слишком тихо и быстро, вытирает слезы с лица.