Книга Твой синхронин — мой, страница 123 – Елизавета Усова

Шум в ушах заглушал речь врача. В голове эхом умножая звук разлетались слова «травма», «кровоизлияние», «соболезнуем», перекрикивая друг друга до болезненного звона. Они бились о голову, кроша её на части, опускались к внутренностям, калеча и их.

Ничего больше не слышно. Даже собственный истошный крик, который всё же смог найти выход, разрывая ком в горле на части. Что они такое говорят? Он же только что разговаривал с ней. Его руки совсем недавно обнимали её. Тело пыталось вспомнить, какого это — чувствовать его прикосновения. Но вместо этого оно ощутило неумолимую пустоту, разъедающую грудь изнутри. Как всё могло так перевернуться?

За окном проступал рассвет, окрашивающий больничные стены в розовый. Красиво. А Элиан больше этого не увидит? Удар коленями об пол совсем не причинил боли. Может, потому что врачи подхватывали на лету. Болело совсем не там. Болело там, где ещё недавно её касались руки Элиана. Болело сердце, от которого безжалостно оторвали кусок, оставляя рваные ошметки висеть, истекая кровью. Как она может делать вдохи, когда его тело теперь бездыханно? Как будет жить, когда он уже не может?

«Это я во всём виновата».

Перед глазами один за другим вспыхивали их счастливые моменты.

Юноша, сидящий на берегу в ожидании Леоры. Вскочил, стоило лишь увидеть её силуэт и пошёл на встречу.

«Не надо. Не беги. Прошу тебя, остановись».

«Мне до сих пор стыдно, как настойчиво я приходил». Она ответила: «Я ни о чем не жалею». Жалеет. До невыносимо истошных криков. Жалеет.

А как он впервые произнёс её имя? Этот голос не выходил у неё из головы. «Привет, Леора», «Доброе утро, Леора», «Сладких снов, Леора». Он плотно въедался в голову с каждым новым произнесённым именем «Леора». Он любил её имя. Но ещё больше любит слышать, как она нежно растягивает его собственное. Её голос больше никогда не осилит сочетание букв, рождающих болезненное имя «Элиан».

Зачем только она поплыла на тот пляж? Послушала бы Калипу, отправилась домой и не привела бы его к такой судьбе. Как бы он сейчас жил? Был бы счастлив? Она знала, что он точно не шёл бы в этот день по той злосчастной улице, в тот самый час.

Леора вспомнила, как он играл на скрипке. Музыка вместе с ветром уносилась за горизонт, пробуждая волнение в душе. Вспомнила его удивление, когда она впервые подхватила мотив его игры, напевая придуманную ею песню. Мольбу в голосе, когда он просил не останавливаться. Его восхищение.

Его улыбающиеся глаза, пока они вальсировали на балу. «Усложним наш танец?», «Доверься мне, я помогу». Руку на её спине, напористые движения, ведущие её в танец. Он так на неё смотрел. Счастливыми поглощающими чёрными глазами. Сколько в жизни было таких взглядов? Бесконечной вереницей они проносились в её голове. Взгляды, которыми она не успела вдоволь упиться. И теперь уже никогда не успеет.

А его смех. Смеха тоже больше не будет? Его запах. Мята и чёрная смородина теперь навсегда станут символом непереносимой боли, что навечно поселится внутри и никогда уже не уйдёт. Она будет напоминать о себе при каждом новом рассвете и закате, которые пройдут мимо него. При каждом знакомом аромате, звуке, песне, при проходящих мимо стражах порядка. Боль станет её вечным спутником.

Она вспомнила его нежность. Доброту. Он был таким добрым. И больше этой добротой некому делиться. Почему она не вернулась в море? Почему осталась с ним? Был бы он сейчас жив, если бы она не сказала тогда, что хочет остаться человеком? Она готова была отрешиться от их любви, развернуть себя по пути к пляжу, не дать заговорить с юношей. Если бы он мог жить дальше, то она бы не задумываясь удалила себя из его жизни.