Книга Дочь Атамана, страница 9 – Елена Анохина

— Люди?

— Кто ушел — тот ушел. Кто остался... — он замолчал, и Варя поняла.

Она развернулась, крикнула дозорным:

— Открывайте ворота! Баб — в баню, детей — к Федоре Петровне, мужиков — к Еремею! Живо!

Потом подошла к чернобородому, помогла снять женщину с плеч, уложить на телегу.

— Как звать-то? — спросила, перевязывая ногу. Кость торчала наружу, и Варя стиснула зубы, чтобы не выдать отвращения. Руки ее, впрочем, не дрожали.

— Марфа, — ответил мужик. — Жена моя. Марфа.

Варя кивнула, закончила перевязку, повернулась к остальным.

— В станице оставайтесь. У нас пока тихо. Но долго ли — не знаю. Рассказывайте, что видели. Какая банда? Откуда? Куда пошли?

Но беженцы ничего толком не знали.

Напали ночью, в темноте, стреляли, жгли, кричали. Кто — непонятно. Зеленые? Красные? Белые? Просто мародеры? В степи сейчас было всё перемешано, и никто не мог сказать, где свои, где чужие.

Варя слушала, хмурилась и думала. Двадцать человек. Ночной налет. Сожженные хаты. Это не просто грабеж — это война. И она приходит к их порогу.

Чернобородого мужика звали Афанасий. Он был плотник, из казаков-старообрядцев, с хутора, что стоял в тридцати верстах от Тихорецкой. Жена его, Марфа, была старше его лет на десять, худая, жилистая, с глубокими морщинами на лице и цепкими, светлыми глазами, которые смотрели так, будто видели насквозь.

Нога у Марфы заживала медленно. Варя навещала ее каждый день, приносила мази, меняла повязки, поила отварами. Марфа молчала, но смотрела пристально, изучающе, и этот взгляд Варе не нравился. В нем было что-то древнее, что-то такое, от чего по спине бежали мурашки.

— Чего ты на меня так глядишь? — спросила Варя однажды, не выдержав.

Марфа усмехнулась. Зубы у нее были белые, крепкие — не по годам.

— А ты не знаешь? — спросила она тихо. — Не чуешь?

— Что чуять?

Марфа откинулась на подушки, сложила руки на груди. Взгляд ее стал задумчивым, далеким, будто она смотрела не на Варю, а сквозь нее — в степь, в небо, в саму судьбу.

— Сядь, — сказала она. — Сядь, Варвара Глебовна. Я тебе скажу.

Варя села. В светелке было тихо, только за окном ветер шуршал сухими листьями, да где-то далеко лаяла собака. Марфа молчала долго, так долго, что Варя уже хотела встать и уйти, но что-то держало ее на месте.

— Не казачка ты, — наконец сказала Марфа, и голос ее стал глубже, будто шел из самой земли. — Не казачка. Огонь в юбке. Степной пожар. Беда на двух ногах.

— Ты чего это? — Варя нахмурилась. — Какая беда? Я станицу защищаю, людей учу...

— Знаю, — кивнула Марфа. — И за это тебе спасибо. Но не про то я. Про судьбу твою говорю.

Она помолчала, прикрыла глаза, и Варя услышала, как она зашептала что-то — тихо, неразборчиво, будто молитву, а может, заговор.

— Придет к тебе суженый, — открыла глаза Марфа. — С той стороны, откуда не ждешь. Не из станицы, не из казаков. С чужой стороны придет. Темный, как ночь, дикий, как волк. Ты его на цепи держать будешь. В темнице, в холоде. Кормить будешь, поить, в глаза смотреть. А сама...

Она замолчала, и Варя вдруг почувствовала, как сердце ее забилось чаще, а ладони стали влажными.

— А сама что? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

— А сама в петлю пойдешь, — выдохнула Марфа. — Или в изгнание. Потому что полюбишь его. Против воли отца пойдешь. Потому что сердце сильнее.