Книга Японская любовь с оттенком криминала, страница 92 – Елена Анохина

Ярослав

Время в тюрьме не течет. Оно выцвело, как старый, застиранный хлопок, и растянулось в бесконечную, серую ленту, где один день был неотличим от другого. Оно измерялось не часами или неделями, а скрипом дверей, перекличками, шагами надзирателей в коридоре и мерным, навязчивым тиканьем часов в кабинете начальника отряда, куда его иногда вызывали.

Первые месяцы были самыми тяжелыми. Не из-за быта — к спартанским условиям он привык еще в молодости, да и статус и деньги, даже здесь, обеспечивали ему относительный комфорт. Тяжело было смириться с бесполезностью. Его мозг, привыкший решать десятки задач одновременно, управлять потоками, принимать решения, оказался в вакууме. Он был похож на мощный процессор, которому оставили только одну функцию — считать секунды до отбоя и до подъема.

Он читал. Запоем, без разбора. От классики, которую презирал в юности за ее ненужную чувственность, до учебников по квантовой физике. Чтение было единственным способом сбежать от четырех стен, обшарпанных до блеска прикосновениями тысяч таких же, как он, заключенных.

Именно в библиотеке, в пыльном углу, он наткнулся на томик Булгакова. «Мастер и Маргарита». Книга была старой, зачитанной до дыр, с пометками на полях. Он провел пальцами по буквам, словно пытаясь через бумагу прикоснуться к ней, к тому времени, когда точно такую же книгу она читала, находясь в его доме. Он представил ее, сидящей у окна, с этой книгой на коленях. Это была самая жестокая пытка — знать, что он был так близко к ней в пространстве и так бесконечно далек в ее мыслях.

Он прочел книгу за одну ночь. Потом перечитал. И тогда его впервые посетила мысль, сумасшедшая и невыносимая. Написать ей. Послать весточку в никуда. Риск был колоссальным. Любая связь могла быть отслежена, любое слово использовано против нее или против него. Но молчание стало невыносимым. Он должен был дать ей знать. Знать, что он помнит. Что он… жив.

Первый раз он набрал сообщение на запрещенном, самодельном телефоне, который ему передали за огромные деньги. Пальцы, привыкшие подписывать многомиллионные контракты, дрожали. Он стер текст. Снова набрал. Снова стер. Что он мог сказать? «Прости»? Это было бы смешно и оскорбительно. «Я люблю тебя»? Это звучало бы как насмешка после всего, что он сделал. В итоге он написал всего три слова, самые простые, самые важные. «Прочитал про тайфун. Жива?» Он не ждал ответа. Не смел ждать. Но когда через несколько дней Максим во время краткого, закодированного разговора мимоходом бросил: «С ней все в порядке, кстати. Уехала», — Ярослав впервые за долгие месяцы смог выдохнуть. Она получила. И она была жива.

Максим был его единственным мостом во внешний мир. Их разговоры были краткими, обезличенными, полными условных фраз. Но за ними стояла вся информация.

— Твой дальневосточный актив требует внимания, — мог сказать Максим, имея в виду ее.

— Как там погода на побережье? — спрашивал Ярослав, и его голос не должен был дрогнуть.

— Солнечно. Осела, вроде. Купила себе лодочку, катается, — отвечал Максим, и по этим скудным крохам Ярослав строил картину ее новой жизни.

Он ловил каждое слово, каждую интонацию в голосе Максима. Он узнал, что она устроилась в какую-то конторку, что работает с мелкими заказами. Его это бесило. Ее талант, ее острый, стратегический ум — на какие-то кафешки и квартирки! Это было как запрячь скаковую лошадь в телегу с навозом.