Книга Злодейка против попаданки, страница 44 – Екатерина Вострова

Я прочитал строчку ещё раз. Потом ещё.

— Сахара? Липидно-углеводные остатки? — и хрипло рассмеялся сквозь ком в горле.

Разве причина была не в том, что я пролил воду? Обычную, негазированную, без всякого, мать его, сахара?!

Я с силой ударил кулаком по столу так, что папки подпрыгнули, благо в архиве в этот момент был только я один.

Почему причина поломки выглядит так, будто на стенд была пролита не вода, а сладкая газировка? И почему я раньше не вчитался в эти гребанные документы?!

В груди росло что-то липкое, мерзкое, смесь тошнотворного облегчения и рвущей наружу ярости. Облегчения, потому что это означало: не я виноват. От воды не могли остаться такие следы. И ярости, потому что всё это время меня держали на цепи, тыкали носом в «долг» из-за проступка, которого оказывается не было.

Кулаки сжались так сильно, что ногти вонзились в ладонь. Лоб покрыла испарина, в горле першило. На языке ощущался металлический привкус, я прикусил его, сдерживая крик ярости. Хотелось рвать документы на куски, орать так, чтобы стены содрогнулись, но я только стиснул зубы.

— Значит, это было подстроено… — выдохнул я. — Эвелин.

Все эти годы я выполнял её приказы, терпел её выходки, был её оруженосцем, был её вещью, а она смеялась надо мной, ломала, как ей вздумается.

Вспомнилось, как она заставляла меня стоять на коленях, «извиняясь» за очередную выдуманную провинность. Как писала на моих вещах, называя меня ее собственностью. Как смеялась, наблюдая мои унижения.

Я думал, что сам во всем виноват, что расплачиваюсь за собственный промах, а оказывается, все это было намеренно ею спланированно?

Внутри что-то перекосилось, обострилось до предела.

Боль, копившаяся годами, словно расплавленный металл разлилась по груди, сковывая рёбра железными обручами. Каждый вдох отдавался острыми иглами, а в висках пульсировала глухая, животная ярость — та самая, что долгие годы дремала где-то в глубине, питаясь унижениями и молчаливым бессилием.

Но сквозь алую пелену гнева в сознании маячил так же еще один вопрос: откуда у Лили эти подробности? Как она узнала о характере поломки ещё до того, как я сам начал рыться в пыльных архивных папках? Слишком точно, слишком конкретно, это никак не сходилось. Неужели и тут след ведёт к Эвелин?

Эвелин, Эвелин… везде только она! Еще немного и начало казаться, что ничего больше не существует, кроме одного — ее имени.

Я должен тоже сделать ей больно, не физически, нет, еще хуже. Я должен вывернуть её душу наизнанку. Заставить ее прочувствовать все, что чувствовал я за эти четыре проклятых года, только разом, концентрированно.

И всё, что она сделала со мной, я сделаю с ней. Только в десять раз хуже.

Плевать, что я до сих пор вдыхаю её имя сквозь зубы, как проклятие.

Эвелин Вейл, я возьму твою жизнь в свои руки. И буду медленно сжимать, пока ты не начнёшь меня умолять и не попросишь пощады. Потому что теперь моя очередь играть с тобой.

Наряды для благотворительного вечера доставили за несколько дней до бала. Я выбрала изумрудное платье и теперь примеряла его. Ткань мягко легла по фигуре, глубокий оттенок заиграл в унисон с моими рыжими волосами, делая их ярче, а белые пряди перекликались с тонким жемчужным поясом на талии. Я вышла из гардеробной в комнату, где уже ожидал Люциан.