Книга Замерзшие сердца, страница 91 – Ханна Коуэн

— Да, детка. Кончи для меня, – стонет он.

От звука шлепков по коже глаза все больше закатываются – передо мной встает образ Тайлера на кровати в отеле, обхватившего член руками и доводящего себя до кульминации. Его стоны прорываются сквозь телефонную трубку, смешиваясь с моими, и мы оба достигаем своего апогея.

— Я люблю тебя. Ты ведь знаешь? – бормочет Тайлер через несколько секунд, задыхаясь от усталости.

— Знаю. И я люблю тебя.

— Ложись спать, Грей. Набери меня утром.

Слышу, как он ходит по комнате.

— Хорошо, – отвечаю я, когда грудь начинает подниматься и опускаться уже с постоянной, равномерной скоростью. Чувствую, как закрываются глаза, как отключается мозг: внезапная усталость берет надо мной верх.

Тихий, хрипловатый голос Тайлера – последнее, что я слышу перед тем, как заснуть:

— Сладких снов, любовь моя.

Тайлер

Стоит мне переступить порог, как в горле появляется ком. Знаю, что должен спешить. Я нужен ей. Медлить нельзя.

Стойкий сигаретный дым почти меня душит, пока стою в полном оцепенении, прилипнув ботинками к испачканному пивом ковру. Уверен, его не чистили с тех пор, как Аллен – мне тогда было четырнадцать – облил его только что открытой «Короной». В тот момент на его лице застыла настолько мерзкая ухмылка, что забыть о ней не получается до сих пор. Он психанул на глазах у мамы, а она в ответ только вздрогнула и обняла руками свое хрупкое тело, одетое в хлипкую форму из закусочной. Не помню, почему он разозлился, но зато помню испуг, вытравленный в морщинах на ее лице. Я не раз пытался забыть этот образ, но, как мне кажется, эта задача невыполнима: уж слишком часто вижу его в кошмарах.

Знакомое кресло по-прежнему стоит у стены напротив, скрывая за рваной тканью несколько дыр размером с кулак. Рядом с ним на полу лежит старая жестянка из-под кофе, до края набитая пеплом, жеваным табаком и, похоже, измельченным белым порошком. Очевидно, что ни мама, ни Аллен так и не научились за собой убирать, что меня ничуть не удивляет. В нашем доме всегда царил полный бардак.

Уже давно сюда не приходил, и плевать, что это дом детства. Да и ради чего? Что может быть настолько важным, чтобы я тащил свою задницу в эти обшарпанные стены и пронзительную тишину?

Мама. Вот кто для меня важен.

Единственная причина, по которой я готов заново пережить все детские травмы, – мама. Я делаю это ради нее. Ради женщины, которая продала бы меня за косячок, будь у нее такая возможность. Даже странно, что она никогда не пыталась обменять меня на наркоту. Хотя откуда мне знать? Может, и пыталась. Возможно, меня просто не сочли удачным товаром.

Уже ехал домой из аэропорта, мечтая поскорее увидеться с Грей, когда позвонила мама. Я ответил и услышал ее крик о помощи. Зря согласился приехать, потому что своими обещаниями лишь укрепляю ее деструктивное поведение: получается, она знает, что я всегда прибегу ее спасать. Но, черт подери, она ведь моя мама. И сколько бы раз она ни выбрасывала меня, как ненужную игрушку, я буду спасать ее от самой себя и от того образа жизни, который она продолжает вести. Нельзя, чтобы все это продолжалось и дальше.

Чувствую, как в барабанных перепонках пульсирует кровь – резкое напоминание тела о том, что пора шевелиться. Сейчас не время вспоминать детство и жалеть себя. Этим можно заниматься и позже, когда буду уверен, что с мамой все в порядке.