Книга Подонки «Плени и Сломай», страница 65 – Кейт Блейз

— Не испортил, — поправил Кейн спокойно. — Она не вещь, чтобы её портить.

— Ты решил за неё! — Пастор шагнул вперёд, сжимая кулаки. — Ты совратил её!

— Она сама сделала этот выбор. — Кейн говорил ровно, не повышая тона. — Я её ни к чему не принуждал.

— Она должна была стать женой Сэма! — выкрикнул пастор, и голос его сорвался. — Ты знаешь, что скажут в церкви? Что о ней теперь подумают? Я растил её чистой, а ты...

— Она чиста, — перебил Кейн. — Не в вашем понимании, но это не делает её грязной.

— Ты понимаешь, что ты с ней сделал? — Пастор говорил уже не криком, а с такой болью, что Кэтрин за дверью зажмурилась. — Что о ней теперь будут говорить?

— Мне плевать, что будут говорить. — Кейн выдержал паузу. — Я считаю, лишить живое существо выбора — это грех. Прикрываться Богом, чтобы звучать убедительней, — это грех. И навязывать того, кого любить, — больший грех.

— Богохульник! — выдохнул пастор.

Кейн усмехнулся уголком губ.

— Я уже слышал это сегодня. Не помогает.

Пастор побледнел. Кулаки его сжимались и разжимались, но он молчал.

— Ты разобьёшь сердце моей наивной дочери, — сказал он наконец, и в голосе слышалась усталость. — И собирать её по крупицам буду я и Бог.

— Если мы когда-нибудь расстанемся, на то будет воля Божья и наше решение. Но никак не ваше. — Кейн сделал паузу, и в тишине повисла угроза. — Если этот накрахмаленный Сэм будет крутиться возле неё, я убью его. Вы знаете, на что моя семья способна. И если из-за вас прокатится хоть одна слезинка по щекам Кэти, то, пастор, уверяю вас, вы её больше не увидите. А если после этого вы не успокоитесь, то лишитесь и того, чем дорожите: Бога и церкви.

Пастор молчал. Только губы его дрожали, и тяжёлое дыхание вырывалось из груди.

— Запомните, — продолжал Кейн, и каждое слово падало как камень. — Она теперь моя. А своё я защищаю и готов ради этого переступить через многое.

Он выдержал паузу, давая отцу время осознать. Пастор не отвечал — стоял, не в силах вымолвить ни слова, только смотрел на него с ненавистью, смешанной с бессилием.

Кейн ждал секунду, другую. Потом добавил тише, почти вкрадчиво:

— Советую вам, пастор, отпустить грехи сегодня. Вы явно нагрешили и перешли черту, не следуя законам и заветам Библии.

Он развернулся и пошёл к машине.

Шаги гулко отдавались на гравии. Кейн уже взялся за ручку дверцы, когда остановился. Обернулся.

Пастор всё так же стоял на веранде, в жёлтом свете лампы. Губы его дрожали, пальцы сжимали спинку стула так, что костяшки побелели. Он смотрел вслед, но не двигался с места.

Кейн посмотрел на него долгим взглядом, в котором читалось всё: и предупреждение, и обещание, и спокойная уверенность человека, который всегда доводит дело до конца. Потом открыл дверь и сел в машину.

Двигатель заурчал, фары выхватили из темноты дорогу, и чёрный автомобиль исчез за поворотом.

Кэтрин стояла за дверью, прижимая телефон к груди, и не знала, выходить ли к отцу. Тишина в доме стала тяжёлой, как свинец.

Пастор остался на веранде один — с ненавистью, которую некуда было деть, и с правдой, которую нельзя было отрицать. Стул, на котором он учил её молитвам, пустовал рядом.

Утро встретило её серым светом, просочившимся сквозь щель в занавесках. Кэтрин стояла перед шкафом после душа, и влажные волосы холодили спину. Она смотрела на свои платья — длинные, глухие, тёмно-серые, тёмно-синие, чёрные. В них она чувствовала себя музейным экспонатом — правильным, удобным, незаметным.