Книга Игрушка на троих, страница 79 – Алика Бауэр

Плавлюсь, слыша короткое рычание над ухом.

Дмитрий рывками целует шею, чертит носом по коже, кусает мочку.

Перед закрытыми веками рождаются огоньки, когда тело сотрясается в сладком напряжении. Сжимаюсь вокруг его члена, чувствуя в себе его еще отчетливее. Почти дурею от непрекращающихся в этот момент движений.

Толчок. Толчок. Толчок.

Кричу в моменте, когда разливается тепло, пульсирует. Это отбирает последние силы, и мы оба падаем на кровать.

Кровь шумит в ушах. Кажется, будто я попала в вакуум. И выбираться из него добровольно я не собираюсь.

Не помню, когда в последний момент чувствовала себя так спокойно.

Лежу, прижавшись щекой в его немного влажной от пота груди, и слушаю размеренный стук его сердца, что был для меня сейчас лучшей колыбельной.

Веки тяжелеют, тело ощущается разбитым и удовлетворенным.

Дмитрий здесь. Он просил прощения. Может быть… может быть, не все потеряно. Может быть, за этой чудовищной «гарантией» скрывается что-то настоящее, пусть и уродливо выраженное.

Я почти успеваю погрузиться в сон, убаюканная его дыханием и ритмом сердца. Но вдруг — настойчивое, противное жужжание. Сотовый телефон Дмитрия, валявшийся где-то на полу вместе с его брюками, зазвонил.

Дмитрий замер, ощутимо напрягся, потом осторожно приподнялся, высвобождая меня из-под своей руки. Слышу, как он выходит из каюты и еле слышный скрип от двери.

Нехотя приоткрываю глаза.

Тревожный холодок пробегает по спине. Какое-то нехорошее предчувствие заставляет отогнать сладкий сон подальше, подняться с кровати и подслушать внезапный звонок.

Телефонные разговоры в это позднее время суток никогда не сулят ничего хорошего.

На цыпочках подкрадываюсь к двери.

Голос Дмитрия доносится приглушенно, но каждое слово бьет по сознанию, как молоток.

— Так надави на него получше. Создай невыносимые условия. Если не согласится добровольно… — пауза, и затем ледяной, металлический тон, от которого кровь стынет в жилах, — …то разберись с ним. Да. Как с Вороновым.

Как с Вороновым.

Мир перевернулся и рухнул.

Мои ноги подкашиваются. Я едва удержалась, схватившись за косяк, чтобы не рухнуть. В ушах стоит оглушительный звон.

Отец. Его смерть… Вовсе не случайна. Так это правда?

Дрожа, как в лихорадке, я отшатываюсь от двери и, почти не помня себя, иду обратно в постель. Запрыгиваю под одеяло и сжимаюсь в комок. Стараюсь дышать ровно и глубоко, как спящий человек. Но сердце колотится так громко, что, казалось, его слышно по всей яхте.

Через мгновение дверь тихо скрипит вновь. Шаги. Дмитрий вернулся. Он стоит несколько секунд, потом осторожно, чтобы не разбудить, устраивается рядом. Его рука медленно, почти невесомо ложится на мою талию, притягивая к себе.

Его тело ощущается привычно теплым, сильным. Всего минуту назад это прикосновение было бы желанным. Теперь оно жжет кожу, как раскаленное железо.

Лежу, не двигаясь, слушая, как дыхание Дмитрия постепенно становится ровным и глубоким. Он заснул.

Прикусываю кулак до боли, безмолвно крича. Громко. С надрывом.

За моей спиной убийца, убийца… Убийца моего отца.

Он обнимает меня во сне еще крепче, прижавшись лицом к моим волосам, и тихо, сонно шепчет: «Малышка…»

Неделя промелькнула, как один долгий, тревожный день.

Возвращение в дом Дмитрия не было… долгожданным. Каждый шаг по знакомому холлу отдается в душе ледяным эхом. Я вернулась не потому, что простила, и не потому, что смирилась. Я вернулась, потому что страх — холодный, цепкий и рациональный — впился в меня когтями и притащил обратно в эту золотую клетку.