Книга Игрушка на троих, страница 90 – Алика Бауэр

— Хотя бы примерно.

— Начало августа?

Врач удивленно поднимает брови, и в его взгляде мелькает что-то новое — не раздражение, а интерес.

— Какого года? — спрашивает все так же ровно.

— Вы что, принимаете меня за сумасшедшую? — тут же вспыхиваю, как спичка, остро реагируя на странный вопрос.

— Вовсе нет. Просто за человека с легким сотрясением мозга и ретроградной амнезией. Это нормально, — несмотря на спокойствие в его голосе, эти слова повисают в воздухе тяжелым грузом.

— Двадцать пятого года! — выпаливаю с вызовом, сама не зная, зачем. — Две тысячи двадцать пятого. Довольны?

Врач тихо хмыкает, и в его глазах мелькает странное облегчение.

— Более чем доволен, — он приподнимается с места. — Пока отдыхайте. Я зайду позже, и мы еще поговорим. А вашего парня пока отправлю домой. Слишком рано вам для посетителей.

Замираю, ощущая, как ледяная волна накатывает на меня с головой.

— Какого парня? — шепчу, боясь даже дышать.

Врач останавливается у двери и оборачивается, смотря на меня через плечо с легким прищуром.

— Представился как Дмитрий. Знакомо?

Имя ударило в самое сердце, заставив его бешено заколотиться, вытесняя боль и страх одним-единственным, оглушительным вопросом: Он жив?

— Дмитрий? — голос срывается на высокую, истеричную ноту. — К-конечно! Он еще здесь? Пожалуйста, позвольте ему войти!

Забыв о боли, пытаюсь снова приподняться.

Врач несколько секунд молча смотрит на меня, взвешивая что-то.

— Только если вы обещаете лежать смирно, — строго говорит он. — Никаких лишних движений.

— Обещаю! — киваю так энергично, что боль снова ударяет в виски, но ей мне уже было на нее все равно.

Единственное, что имело значение сейчас — это увидеть его. Увидеть и понять, что этот кошмар не забрал его окончательно.

Дверь в палату открывается беззвучно, и в проеме возникает его высокая, знакомая до боли фигура. Сердце рвется вперед, к нему, с такой силой, что перехватывает дыхание. Щенячья, иррациональная радость топит, теплой волной смывая на мгновение всю боль и страх. Я готова расплакаться от одного его вида, живого, невредимого, стоящего здесь, в стерильной больничной тишине.

Но почти сразу же радость натыкается на что-то холодное и острое.

Он был… другим.

Тем же самым — те же черты лица, тот же цвет и разрез глаз, тот же силуэт, от которого замирало сердце. Но в его глазах, обычно таких жестких, уверенных, властных, теперь читается какая-то странная, отстраненная мягкость.

Или пустота?

— Привет, — говорит он тихо, едва тронув губы улыбкой. Она получилась напряженной, натянутой. Он подходит и неуверенно опускается на стул у койки, как будто боялся потревожить.

— Привет, — шепчу в ответ, сжимая пальцы под одеялом, борясь с диким желанием броситься к нему, прижаться, ощутить его тепло, убедиться, что это не мираж. Но что-то удерживает меня на месте — эта новая, ледяная стена в его взгляде.

— Извини, что мне пришлось представиться твоим парнем, — начинает о, — иначе бы меня не пустили и не позволили бы дежурить у твоей палаты.

Его слова кольнули в самое сердце тонкой, холодной иглой. «Пришлось представиться». Значит, все это время он считал себя лишь моим Господином? И уж точно не тем, чье имя было выжжено у меня в душе.

Но сейчас было не до обид. Главное — Дмитрий дышит, он говорит, он жив.