Книга Зов ястреба, страница 183 – Яна Летт

Пути валов известны – это делает их самой предсказуемой добычей.

Но не делает менее опасной.

За валами никогда не ходили парами – нужно было множество охотников и ястребов, чтобы убить даже одного.

Стром не любил охотиться в группах – и, как один из Десяти, мог выбирать. Мы охотились на бьеранов, ревок, эвеньев, даже ормов. Мне кажется, он бы и вурров хотел бы бить, если бы они не ходили почти всегда большими стаями. Мелочёвку, вроде хааров или элемеров – добычу новичка, – мы почти никогда не брали.

К моменту нашей первой охоты на орма мы вместе поймали уже немало снитиров – я видела вблизи ревок и эвеньев, сражалась с бьераном, который, встав на дыбы, был выше меня в два раза. Тогда я заработала первый шрам – он прошёл от левого колена вниз до самой стопы, и стараниями кропарей был тонким – но всё же заметным.

Вечером после той охоты я хотела немного поплакать из-за него – один вечер, и больше никогда – не зло, от боли, а после, вечером, в одиночестве… Но решение не плакать было принято, когда учёба только начиналась, и тело помнило о нём даже лучше меня самой. Мне не удалось выдавить ни слезинки. Я молча смотрела на своё отражение, пытаясь вспомнить – и уже не вспоминая – ногу без свежей отметины.

Позднее мне всё же пришлось поплакать после охоты. Впервые на моих глазах погибли двое охотников – один не успел убраться с дороги обезумевшего от ярости эвенья, второго пронзили его острые, как бритва, рога. Снег был красным, как во время разделки, и не нужно было быть кропарём, чтобы понять, что охотникам никто уже не поможет.

Одного из них я не знала, другой изредка появлялся в Гнезде на вечерах с музыкой – и, помогая другим заворачивать его тело в струд, я знала, что вечером Кьерки уберёт в шкаф для мёртвых ещё одну чашку.

Тела погибших взвалили на спину того самого эвенья, что убил их обоих. Лишенный души, он стоял, покачиваясь, и яркая алая кровь падала и с шипением гасла на снегу у его копыт.

Мельчайшая частица его рога стоила баснословных денег – и алых дымящихся колодцев на снегу.

Никого из снитиров нельзя было взять силой – но на моей стороне были бесчисленные уроки, Стром, который действовал быстро, как лезвие ножа в уверенной руке, и хитрость, и эликсиры, кипящие в венах…

И азарт, и жажда жизни.

Если не я, то другой.

Обычному человеку было не совершить то, что теперь удавалось мне, – но я больше не была обычным человеком. Я была препаратором – не живым, не мёртвым – во всяком случае, именно так порою я чувствовала себя… И не раз, уводя за собой к центру снитира с убитой душой, ставшего покорным и опустошённым, чувствовала с ним странное, зловещее родство.

После первых же охот я поняла правоту Строма и перестала щадить себя – мой кропарь, Лидола, та самая девушка с растрёпанным пучком, собиравшая меня для первого выхода в Стужу, тщательно замеряла показатели крови и сердечного ритма перед новым вживление или эликсиром, и я никогда не спорила, если она говорила, что не одобряет что-то из того, что предлагал Стром или его кропарь, или ещё кто-то из кропарей, изучавших свойства новых обновлений.

Тем не менее, уже за первые два месяца службы со Стромом я обзавелась кусочком хаарьей печени под кожей бедра – едва заметный бугорок, если не знать, что он есть, не увидишь – зато теперь в Стуже я двигалась быстрее и легче. Тонкий пласт кожи бьерана – лишь чуть-чуть темнее кожи на моём плече. Теперь правая рука била сильнее, а стреляла метче. Эти операции – по сравнению с изменением глаза и вживлением разъёма в запястье – прошли легко, почти незаметно, но я старалась не обманываться этой лёгкостью. Истории Кьерки о тех, кто перебарщивал, уродуя себя или повреждая организм необратимо, были слишком свежи у меня в памяти, чтобы рисковать.