Книга Зов ястреба, страница 221 – Яна Летт

Я сама не поняла, как добралась до своей комнаты, села на край кровати, выложила на стол – рядом – письмо и квадрат пригласительного билета.

Вот теперь Унельм будет доволен – он попадёт на свой Летний бал, и Стром будет доволен – никто не расскажет про его тайные дела, если и вправду были они, тайные дела. Смутно я понимала, что мне необходимо подумать об этом, что это, наверное, важно…

И сразу вслед за тем: случилось ещё кое-что важное. Это связано с мамой, Вильной и Иле.

И Ласси.

Она всегда была самой бодрой и бойкой из всех. Самой смелой, самой сердитой. Как и я в детстве, она любила бегать к Ильморке даже самой холодной зимой, играть в лесу, дразнить псов, драться с мальчишками.

Как она будет играть теперь, лишившись слуха? Что с ней сейчас? Кто о ней позаботится?

Проклятый Седки.

Я всхлипнула, и слёзы потекли опять – на этот раз настоящие, горячие; горлу стало больно.

Проклятый Седки уедет, бросит Ласси, бросит Аду – я уезжала, зная, что мама продолжит нести их всех на своих плечах, сколько потребуется, но теперь мамы не стало, а отец…

Отец. Отец не пускал к ним лекаря – так написал Седки. Не пускал.

Я представила себе комнату, в которой прошло моё детство – тёмный потолок, мерное кудахтанье кур за стеной, и этот запах, тяжёлый запах птичьего помета, трав, залежалого тряпья…

Я обвела взглядом свою теперешнюю – хрустящее белое полотенце, гладкая поверхность стола, блестящие доски пола – я надраивала их каждое воскресенье, несмотря на усталость – ваза с поздними яблоками… Вырастить такие в Ильморе считалось за удачу, а здесь, под Химмельборгом, вскоре после того, как убрали урожай, деревья зазеленеют ярче прежнего, а после зацветут опять…

Сухоцвет, вложенный Иле в один из конвертов, в синей кружке. Кружка – подарок Миссе.

«Чтобы ты могла написать на ней своё имя, как Кьерки сказал».

— Дьяволы! – я метнула кружку в стену, и брызги синих осколков осыпали плечи Строма, открывшего дверь. Он был одет, как обычно перед охотой, – в простое, чёрное – и очень зол.

Только теперь я поняла, что не просто впервые опоздала – что сижу в этой комнате уже давным-давно, и теперь мы оба, должно быть, понижены в рейтинге, а Стром напрасно ждал меня, как обычно, в общем вагоне.

Одного взгляда на меня ему оказалось достаточно, чтобы я почувствовала, как он вторгается, вламывается ко мне в голову, минуя расспросы. Он не смел, не имел права делать это без моего разрешения, но я была слишком слаба, чтобы удержать связь, и в одно мгновенье он узнал, увидел всё – я знала, что его умений на это хватит, но больше не противилась, потому что силы покинули меня окончательно.

Даже он не мог узнать подробностей – во всяком случае, я надеялась на это – но вот почувствовать то же, что я, ощутить мою боль, как собственную, – мог.

Стром отшатнулся, как будто его ударили, и некоторое время мы молча смотрели друг на друга, пока кто-то за дверью с грохотом пробегал по коридору, опаздывая на последний поезд в центр.

— Собирайся, – наконец сказал Стром. – Что тебе понадобится на три дня? Щётка, полотенце… А, ладно. Разберёмся по ходу дела.

Взяв меня за локоть – крепко, но бережно – он поднял меня с кровати и повел за собой.

Письмо и приглашение на бал остались лежать на столе.

Мы прошли коридор, спустились на первый этаж и вышли в сад. Попавший нам по пути Кьерки взглянул на меня сочувственно.