Книга Зов ястреба, страница 98 – Яна Летт

Пришлось протереть стол от пыли, чтобы написать письмо в Гнездо и, не давая себе времени отказаться от решения, сунуть его в почтовый тубус.

Он немного помедлил, раздумывая, не переночевать ли здесь, проветрив хорошенько комнату, – можно было даже начать уборку. Эрик бросил взгляд на постель – последний раз они лежали тут с Рагной, прижимаясь друг к другу, как брат с сестрой, и она, лёжа у него на плече, без умолку рассказывала о своей новой влюблённости.

Нет. Он вернётся сюда после хорошей уборки – когда не останется ни следа от пыли, вони и воспоминаний.

Но сперва – Гнездо, старое доброе Гнездо, которому наплевать, по своей ли воле возвращается птенец, и она – та, которую ему не следовало так надолго оставлять без присмотра.

Эрик переоделся в чистое – остальное бросил на постель – и поспешил к выходу.

Конец одиннадцатого месяца 723 г. от начала Стужи

— Итак, ты наконец вернулся.

— Сложно отрицать, пресветлая.

— Хватит! – она была раздосадована тем, что даже эта крошечная шутка заставила её губы дрогнуть – и тем, что, оказывается, скучала по нему больше, чем думала. Понимает ли он это? Видит ли её насквозь?

Они сидели в одной из дальних парковых беседок. Про неё Омилия точно знала, что здесь их никто не услышит – во всяком случае, если ничего снова не изменилось. Мать и отец любили время от времени, независимо от того, что за настроения витали между ними, перетасовать шпионов и ловушки, прослушки и подгляды. Пожалуй, в перемирия они делали это даже чаще. Оба пытались воспользоваться мнимым довольством другого, и оба готовили оружие загодя, зная, что очередная битва не за горами.

— Как велит моя пресветлая.

Мать всегда говорила: если допустила промах, сделай из него ещё одно оружие. Поэтому Омилия опустила глаза, поболтала ногами, не достающими до пола, покрутила в руках бокал, поставила на место. Вот так, пусть думает, что она – взволнованная девчонка, которая не могла дождаться его возвращения. Так даже лучше.

— Расскажи, как прошла твоя поездка. Ты привёз нам новых рекрутов? Как там, на окраинах? Очень холодно? Очень ужасно?

— Вам бы там не понравилось, пресветлая, – сдержанно отозвался он. Что-то сегодня с ним было не так: смотрел он как будто немного сквозь неё, и голос звучал рассеянно. Обычно, приходя к ней, он больше внимания уделял своим волосам, а сейчас они лежали как-то небрежно, растрёпанно. Ухо, часть которого когда-то срезали острые, как пилы, зубы ревки, было открыто – а обычно он опускал на него пряди волос.

Впрочем, это было единственной уступкой, сделанной специально для неё. Омилия знала, что для светских приёмов и выходов многие препараторы часто использовали элемеровую костную муку – под ней шрамы и следы от вживления препаратов становились почти не заметны. От муки кожа становилось матовой и слишком гладкой – мать и отец пользовались такой же – поэтому Омилия легко замечала её на чужих лицах.

Эрик Стром никогда не прятал своих шрамов, и ей это нравилось. Обычно он и об ухе не заботился, даже для балов и приёмов, если её там не было. Пару раз она специально не появлялась, распустив об этом слухи заранее. Проверенные люди донесли, что Эрик Стром приходил туда с волосами, зачёсанными назад, какое-то время проводил в тёмном углу со скучающим видом и очень скоро уходил – так скоро, как позволяли приличия.