Книга Ватага. Атаман, страница 59 – Александр Прозоров, Андрей Посняков

— Попробовали б, – сквозь зубы промолвил Ларион Степаныч.

Достав из ларца несколько полотняных мешочков, он высыпал их содержимое на стол, рядом с поставцем с яркими восковыми свечами. Блеснуло, заиграло в глазах серебришко!

— Дирхемы ордынские, денги, – со знанием дела пояснял гостеприимный хозяин. – А вот – денги новгородские, московские денги, Дмитрием Ивановичем еще чеканенные, а эти вот – кильские гроши, а тут – геллеры. Все из земель немецких.

— И кто ж ими платил?

— Так Острожец Михайла, гость новгородский. У них там, в Новгороде, немецкой монеты полно.

— И монеты, и всякой поганой нехристи! – подняв вверх указательный палец, наставительно заметил гость.

— То и верно. – Ларион Степаныч неожиданно нахмурился и сжал губы. – Все ж нет у меня доверия к новгородцу! Себе на уме, хитер. Вроде и любезен, а… Чую, не зря он тут объявился! Выгоду свою пасет. Эх, своих бы людишек к нему приставить, обложить бы, как волка!

— Так обложи!

— Так он тутошних на службу не берет, не подпускает… Одначе подумаем, помыслим, что можно сделать.

— Так все ж таки заплатил Острожец, не стал кобениться?

Ларион Степаныч пожал плечами:

— Так он и не кобенился – не дурак. Хитрый! А те, кто кобенился да лишнего платить не хотел, тех уж и… В общем – управились с ними. Остальные – сразу платить.

— Как и всегда, как и всегда, – покивав, воевода неожиданно строго зыркнул на собеседника: – А жаловаться не побегут? А, Ларион? Вдруг да князь их наветам внемлет? Всякое бывает, врагов да завистников у нас много. Чай, непростые люди, язм – воевода, ты – старший дьяк.

— Не побегут, – поспешно успокоил Ларион Степаныч. – Из-подо льда-то не выберутся!

— Так ты их в прорубь, что ли?

— А куда ж? Слава Господу, есть еще верные люди, – дьяк набожно перекрестился на висевшую в красном углу икону в добротном серебряном окладе. – Кстати, господине Иване Кузьмич, надо бы их отблагодарить, людей-то. Манефу-колдунью взяли, пытали, да на казнь. Большое дело сладили! Мы на колдунью-то не только мор да глад, но и купчишек повесили… тех, кто «лишнего» платить отказался. И нашли же словцо – «лишнее»! Вот, пущай теперь под водой подумают, хе-хе-хе.

— Дак серебришко для людишек твоих сейчас оставить? – пригладив бороду, спросил воевода.

— Сейчас, господине. Как раз ближе к ночи верный человечишко с докладом явится. Может, еще и сеструху Манефину – Серафиму, возьмем!

— Серафиму? – удивился Иван Кузьмич. – Она что, тоже волхвица?

— Волхвица – и кудесница, и ведунья, и чаровница. Мнози грехи на ней, если схватим, сам митрополит благодарен будет.

— Иди ты – митрополит! – скептически скривился воевода. – Можно подумать, он про эту Серафиму ведает.

— Не ведает, так проведает. Как доложить, – ухмыльнувшись, старший дьяк заложил руки за спину и прошелся по горнице. – О частоколе осмелюсь напомнить – подгнил частокол-то, а ведь совсем недавно бревна меняли.

— Ну и подгнил! – поведя плечом, гость нервно прищурился. – И что? Князь наш, Белозерский, сам же и велел – побыстрее да подешевше ладить. Вот и сладили.

— А серебришко-то на Москве выпросили. А вдруг да князь ярыжку своего пришлет – посмотреть, глянуть?

Побелев лицом, воевода гневно замахал руками:

— Эй, эй, ты что такое несешь-то, Ларионе!

— Я говорю вовсе не о том, что обязательно будет, а о том, что может быть, – невозмутимо пояснил дьяк. – А нам надобно сделать, чтоб не было. Чтоб никакой опасности, чтоб спокойно все, как говорят – шито-крыто.