Онлайн книга «Довмонт: Неистовый князь. Князь-меч. Князь-щит»
|
— Ну что ты, не плачь! Ой, ухо-то… Больно? — Да так… – отрок уже успокоился, лишь по привычке шмыгал носом. – Ты чего одна? — Так наши ушли уже. А я к колечку приценивалась. Красивое такое – вот! Девчонка с гордостью показала палец. — Славно! – заценил Шмыгай Нос. – Небось дорогое? — А то! Да ныне могу позволить. Посейчас заработали изрядно. — То-то вы глумы да кощуны пели! – позабыв про ухо, Кольша растянул губы в улыбке. – На такую-то срамоту народишко завсегда падкий. Епископа не боитесь? Может и в батоги. Маруська отмахнулась: — Да пес с ним. Все одно мы завтра уходим. — Уходите? – У отрока провалилось сердце. – И куда? И надолго ли? — В низовские земли подадимся, – довольно поведала девушка. – А надолго ль – не знаю. До осени, а может, и до зимы. — Значит, осенью или зимой с тобой только и свидимся… – понурив голову, Кольша вдруг вскинул глаза и молвил, шалея от собственной смелости: – Марусь… а можно, я тебе провожу? Девчонка вовсе не обиделась, а, наоборот, улыбнулась: — Проводи, пожалуй. Коль ног не жаль. — Да не жаль… Так они и пошли, торг миновали, Застенье, а, как вышли на тракт, что шел вдоль Великой, так и за руки взялись. Шли. Кольша все время болтал, что-то смешное рассказывал, отчего скоморошница все время смеялась. От смеха этого, от очей голубых лучистых Кольше стало так хорошо, как, верно, никогда еще не было. — А вон береза-то – распустилась уже! – Кольша показал рукой на рощицу, что вымахала прямо на берегу реки. — Да где? Не вижу. — Да вон! Вон, листочки-то. Хочешь, так ближе подойдем. Подошли… — Вона, глянь! Девчонка подняла голову, и Шмыгай Нос, снова набравшись смелости, обнял ее за талию и чмокнул в щеку. Чмокнул и, опустив глаза, прошептал: — На прощанье… — На прощанье целуют не так… Смотри – вот как надо! Взяв парня за ворот рубахи, Маруська притянула его к себе и с жаром поцеловала в губы… Тут Кольша совсем ошалел, полез рукою под юбку… И тут же получил коленом в пах. Скрючился, заныл: — У-у-у… — Под юбку не лезь, – усмехнувшись, спокойно предупредила дева. – А целовать… целуй, то мне приятно. — А можно… можно, я грудь твою поцелую? — А по голове тебе не треснуть? — Да ла-а-адно… Про беглеца отрок спросил, когда уже подходили к скоморошьей заимке. Вспомнил, наконец… — Вытянутое лицо, лохматый, уши, как у тебя? – жуя сорванную травинку, переспросила Маруська. – По-русски говорит странно… Говорил… Кольша сразу же насторожился: — Что значит – говорил? — Был такой, – покивала дева. – С месяц, да больше, в ватаге прожил. На колокольчиках игрывал, на трещотках. Сказал, что из беглых, с немецких земель. Особо о себе не рассказывал. Мы его Гриней кликали. — Гриней, говоришь… А где он сейчас, этот Гриня? — Да сеночь ушел. Видать, узнал, что мы в низовские земли уходим. Не захотел туда. Ушел. Закусив губу, отрок забыл и про деву… Лохматый, с лошадиным лицом, уши оттопыренные! Хоть куда приметы. Он это, он! Беглец литовский, коего сам князь-батюшка ищет. Как же раньше-то у скоморохов поискать не пробовали? Не сообразили… Да и не подгонял никто, не требовал… — Марусь… А как он ушел – кто-то ведь видел? — Ну… Старче наш, верно, видел. Он и сказал. — А как бы со старцем вашим поговорить? Можно? Я ведь его помню. — Он тебя тоже помнит. А поговорить можно, чего. Только сейчас Старче по делам, по людям пошел. К вечеру явится, вот и ты приходи – вечером. |