Книга Довмонт: Неистовый князь. Князь-меч. Князь-щит, страница 60 – Андрей Посняков

Православие… А что, если и впрямь, поменять веру? Литовскому-то кунигасу? Хм. Не поймут! Точно, не поймут, да еще и объявят предателем. Однако Миндовга ведь… Хотя нет, объявили – и многие. Однако и сам великий литовский князь совсем недавно отрекся от католической веры и вновь перешел в язычество, провозгласив очередной поход против ордена. Да, собственно, война эта никогда и не прекращалась. Крестоносцы жаждали новых земель, и главной их целью была Жемайтия. Тем более король Миндовг уже ее вроде бы как подарил великому магистру. Однако после битве при Дурбе это уже нельзя было бы утверждать столь однозначно. Сами жемайты справедливо полагали себя свободными и независимыми. Так же считал и их князь Тройнат. Так же думал и Миндовг.

Довмонт хорошо знал, что именно Миндовг думал. Да, да – знал! Великий князь и король литовский уже этой зимой навестил «любимого своего племянника». Они долго беседовали – о тевтонцах, о поляках, о полоцком князе Товтивиле (который непонятно, друг или враг). Зашел разговор и о Тройнате. Высокий гость непринужденно намекнул, что жмудскому властителю доверять не следует. То есть об этом он сказал почти прямо, а намекнул на то, что кунигас Наримонт еще не забыл об Утене и мечтает вернуться.

Со стороны короля это была завуалированная угроза. Мол, живи и помни! Ежели что не так, ежели вдруг задумаешь поддержать Тройната в какой-нибудь нехорошей авантюре, то вот тебе, пожалуйста – Наримонт! Он Утену не забыл, и в Утене его не забыли.

Ох, князья, князья… пауки в банке! Что в Литве, что на Руси, что в орденских землях. Везде одинаковы! Немцы, кстати, тоже друг с другом частенько воевали. Архиепископы Рижский и Дерптский тевтонского магистра не переносили на дух! Архиепископы – это лишь одно название. На самом деле – князья. Верховные правители своих городов и прилегающих к ним земель. Еще были даны, построившие в землях северных эстов свою крепость – Далин – Таллин. У данов тоже с тевтонцами по-разному складывалось. Когда и союзничали, когда и грызлись.

Кстати, Миндовг Игорю о-очень не понравился. Весь из себя осанистый, брюхатый, с косматой бородищей во всю грудь и тяжелым взглядом, литовский король вел себя откровенно хамовато, показывая, кто он, а кто какой-то там утенский князишка. По-хозяйски себя вел, не говорил – указывал, и Даумантас должен был почтительно все слушать. Потом дань забрал – за покровительство, как с вассальных земель.

Однако вовсе не это сильно покоробило Игоря, а совсем-совсем другое. Миндовг на Бируте, что называется, положил глаз. Называл «красотулей», откровенно пялился, даже как-то, якобы невзначай, ущипнул за бок. Подмигнул, ухмыльнулся похотливо, да что-то на ухо зашептал. От королевских слов юная княгинюшка вспыхнула, покраснела до корней волос, а потом, ночью, мужу все рассказала.

«У меня ты бы лучше жила, – так сказал Миндовг, а еще сказал: – Женой моей будешь – захоти только». Вот ведь гад! Это при живом-то муже. Еще и посмеивался, и, уезжая, велел Довмонту, ежели вдруг кто из князей к нему в гости заглянет, так докладывать обо всех разговорах. В стукачи вербовал! Неприятное чувство осталось у кунигаса после визита великого князя. Липкое какое-то, мерзкое. Словно бы в помои с головой окунули.