Книга Повелители драконов: Земля злого духа. Крест и порох. Дальний поход, страница 165 – Александр Прозоров, Андрей Посняков

О прежнем атамане, конечно, горевали немало, но нашлись среди казаков и такие, кто даже радовался новому вожаку, постепенно окружавшему себя сонмищем прихлебателей и дружков.

— Ужо, – на привалах бахвалился Олисей, – идола златого добудем – вы все боярами станете. А уж остальные, как Бог даст.

Темноглазая Олена с едва не вылезавшей из рубахи тугой упругой грудью довольно кивала, поддакивала, иногда даже и словечко кой за кого замолвляла, а могла и облить помоями, сгнобить – запросто. Как хозяйка держалась, никого не боясь… лишь отца Амвросия все же немножко побаивалась.

Все дружки-прихлебатели сидели по вечерам наособицу, своим – атаманским! – костром, лучшую пищу ели, даже поставили на одном из стругов бражицу из малины да ежевики – при таком-то тепле живенько ягоды вызревали, а брага – еще быстрей.

— Пейте, братие! – ухмыляясь, самолично разливал Мокеев. – И ты, Олена, пей!

Солнце тускнело, выкатилась в небо луна. Жарко горели костры, отражаясь в темной воде оранжевыми дрожащими звездами.

Подняв серебряный кубок, среди прочего добра взятый казаками на саблю еще в Кашлыке, Олена глянула на атамана, улыбнулась устами медовыми:

— За тебе, Олисей! За атамана нашего лихого… а иного нам и не нужно. Так, казачки?

— Так, так! – дружно подхватили прихлебатели. – Слава атаману Олисею Мокееву, слава!

Вроде и не много-то их и было, дружков, всего-то около дюжины, а все остальные казаки их, честно говоря, побаивались, промеж собой называя – ближний круг. Только некоторые не боялись, презирали открыто, да и к костру атаманскому редко шли, даже когда и звали. Средь них, само собой, священник, отец Амвросий, да Василий Яросев, десятник, да бугаинушко Михейко Ослоп, ну, и весельчак Ганс Штраубе… Силантий Андреев же вел себя нерешительно – новоявленного вожака не поддерживал, но и открыто выступать не решался.

А Мокеев уже свои порядки завел – дружков из «ближнего круга» в караулы не ставил, каждому по ненэйской деве дал и подумывал уже и к полоняницам бывшим подобраться… да покуда отца Амвросия гад толстощекий побаивался.

Олисей жил с Оленой открыто, никого не таясь, даже на людях тискал ее без стеснения… Кто-то плевался, кто-то ругался, а кто и рукой махнул – пусть его, тешится, лишь бы до идола дойти, да взять лихим ударом!

— Слава атаману, слава! – обновив бражицу, снова закричали прихлебатели.

Олена, отпив из кубка, чмокнула расплывшегося от нагулянного жирка Мокеева в щеку, шепнула:

— От немца бы десяток забрать надобно, разжаловать – что нам, своих, русских, десятников не найти, что ли? Вон хоть Семенко!

Семенко Волк – молодой, да ушлый уже, паренек с бегающим взглядом и кудрявым темным вихром – довольно осклабился, да громче других атаману здравицу закричал, а потом и вовсе бухнулся на колени едва ль не в костер, рванул на тощей груди рубаху:

— Ах, атамане, на все для тебя готов! Хучь в огонь, хучь в воду.

— Вот-вот, – обняв захмелевшего вожака, с жаром зашептала Олена. – Ты присмотрись к пареньку, Олисей, паренек верный, наш… не какой-нибудь там, прости господи, немец!

Мокеев вальяжно махнул рукой:

— Быть тебе, Семка, десятником!

— Коли одно дело сладишь… – сверкнув очами, продолжила дева.

Тихо промолвила, едва услыхать, да Семенко прозвище свое недаром получил – чуткий был, что надо, услышал.