Книга Новая жизнь, страница 39 – Андрей Посняков, Тим Волков

Женщины засуетились, горница наполнилась шорохом юбок и тихими голосами. Артём смотрел на них, и впервые за эти дни в Зарном почувствовал, что не один. Он объяснял, показывал, поправлял неловкие движения Матрёны, но каждый раз, поворачиваясь к доске, находил повод взглянуть на Анну. Она не отводила глаз, и в её улыбке было что-то, что заставляло его чувствовать себя не только врачом, но и человеком. Когда Дарья в очередной раз перепутала кипячёную воду с обычной, Артём хотел вспылить, но Анна чуть качнула головой, словно напоминая: «Ты справишься». И он справлялся.

Когда урок закончился, женщины, шумя и переговариваясь, начали расходиться. Анна осталась, подойдя к Артёму, пока он стирал мел с доски.

— Иван Палыч, — сказала она тихо. — Вы хороший учитель.

Артём повернулся, встречаясь с её взглядом.

— Спасибо, Анна Львовна. Без вас я бы, поди, уже доску сломал.

Она засмеялась, но тут же всполошилась, взглянула на часы.

— Ой, пора мне!

И засобиралась.

— Анна Львовна, — сказал Артем, вдруг почувствовав волнение. — Позвольте проводить вас до школы. Дела подождут, а дорога одна, да и сырость на улице.

Анна улыбнулась, её серые, жемчужные глаза блеснули. Она поправила пучок волос и кивнула, слегка покраснев.

— Что ж, Иван Палыч, не откажусь.

Они вышли из хибары.

— Скажите, Анна Львовна, — начал Артем, бросая на неё взгляд. — Как вам в Зарном живётся? Вы ж из города, курсистка, а тут… глушь, суеверия, «Скверна» эта.

Анна засмеялась, её смех был звонким, как колокольчик, и Артём поймал себя на том, что улыбается в ответ.

— Глушь, да, — сказала она, поправляя платок. — Но знаете, Иван Палыч, тут свои прелести есть. Дети в школе — они искренние, хоть и косные порой. А природа… осенью леса, как у Пушкина, в багрец и золото одеты. В городе такого не увидишь. А вы? Как вам в нашей глуши?

Артём хмыкнул, вспоминая, как очутился в теле Ивана Палыча и в 1916 году. Рассказать правду он не мог, но её вопрос заставил задуматься.

— Непривычно, — сказал он уклончиво. — Но работа есть работа. Лечить людей — это везде одинаково. А с вами… — он осёкся, чувствуя, как щёки теплеют, — с вами, Анна Львовна, и глушь не такая уж глушь.

Она взглянула на него, её глаза блеснули, и лёгкая улыбка тронула её губы. Они шли дальше, болтая о пустяках — о книгах, о школе, о том, как Прасковья на уроке путала микробы с муравьями. Артём чувствовал себя легко, почти забыв о Субботиных и других тревогах, пока они не свернули к площади, где стояла церковь.

Навстречу им, понурив голову, шёл старик, судя по белой от муки одежде мельник.

— Фома Егорыч! — окликнула Анна. — Здравствуйте! Что ж вы такой смурной?

Фома остановился, поднял взгляд и снял шапку, кланяясь девушке.

— Здравствуй, Анна Львовна, — проскрипел он. — И вам, Иван Палыч, здравствуйте. Смурной, да… Беда идёт, барышня. Слыхали, поди, что творится?

— Какая беда, Фома Егорыч? — спросила Анна, шагнув ближе. — Говорите, не томите.

Фома бросил взгляд по сторонам, будто боясь, что кто-то подслушает, и понизил голос.

— Так война же, — сказал он, теребя шапку. — Немцы прут, наши бегут. Вот такие вот частушки невеселые. Брусилов, говорят, держится, но солдат мало, а те, что есть, бегут. Дезертиры, вишь, по лесам шныряют, грабят, что попадя. Вчера на тракте, у Ключей, обоз с хлебом разорили. А ещё… — он замялся, бросив взгляд на Артема, — помещики да кулаки зерно скупают. Всё, до последнего зёрнышка. Егор Матвеич, слыхал, два амбара забил, а цену втридорога ломит. Народ ропщет, а становой молчит, поди, подмазали его.