Книга Новая жизнь, страница 71 – Андрей Посняков, Тим Волков

— Не хитрость, — покачал тот головой. И вдруг сморщился так, что стало больно на него смотреть. — Иван Палыч, родной, продай морфий. Прошу… вот, всё, что у меня есть. Из личных сбережений.

Он сунул свёрток Артёму, и тот услышал звон монет.

— Там золотые, — сказал Аристотель. — Много. Это не чужие, мои, накопленные.

Доктор денег не взял, продолжая удивленно смотреть на парня.

— Ты человек железный, как кочерга или пруток, Иван Палыч. Не согнешь тебя голыми руками просто так. Я это вижу. Характер у тебя есть, воля. Воевать с тобой — только кровью почем зря брызгать. Поэтому я к тебе по-человечески решил.

Он шагнул ближе, и Артем увидел его глаза — они блестели, то ли от боли, то ли от холодного ветра.

— Иван Палыч, продай, без него нельзя… Пожалуйста. Батя опять выпорет, если вернусь пустой. Он обезумел. Водка уже не помогает ему, он злой как собака, ему руки аж выкручивает хворь эта. Сегодня к вечеру как с ума сошел — хоть в церковь не иди, за святой водой!

— Ему лечиться нужно! — пробурчал Артем.

— Да я разве спорю? Только кого он послушает? Никого! Он сейчас вообще ничего не слышит. Глаза кровью налились, изо рта пена идет. Он, как от вас вернулся, меня схватил, да стегать принялся кнутом — не вырваться. Приказал Степке конюху держать меня, а сам хлещет, и хлещет, и хлещет. Даже Степан уже под конец сказал ему, чтобы остановился, а то засек бы до смерти. А он только мычит так страшно, хрипит, как лошадь загнанная — и кнутом все стегает. Как остановился он я уже не помню — сознание потерял. Меня Степан с кадки водой окатил — и я сразу сюда.

Аристотель вновь поморщился.

— Не могу я так, Иван Палыч, не могу! Продай, я ему принесу. А не то он мать забьет как скотину какую. Она в комнате закрылась, да только он дверь выбьет. Уже выбивал раньше.

— Зайди внутрь.

Аристотель осторожно вошел. Артем обратил внимание как он делал шаги — осторожные, крадущиеся и не сразу понял почему он так идет. Лишь когда Аристотель сморщился от боли от того, что одежда его прилипла к спине, то сообразил в чем дело.

— Сними рубаху.

Аристотель вздрогнул, опустив взгляд, его рука невольно дёрнулась к щеке, где багровел след.

— Не бойся, я только осмотрю раны.

Аристотель замер, его глаза, блестящие от слёз, округлились, будто он не верил, что Артём способен на что-то, кроме гнева. Парень сжал мокрую шапку сильнее, пальцы дрожали, но всё же кивнул, медленно, как будто сдаваясь.

Он неуклюже стянул рубаху, при этом пару раз закряхтев, едва сдерживаясь, чтобы не закричать от боли.

Артём шагнул к керосиновой лампе, подвинув её ближе, чтобы свет падал на паренька. Когда рубаха упала на пол, он невольно стиснул зубы, сдерживая возглас. Раны Аристотеля были ужасны — глубокие, рваные полосы пересекали спину, грудь и плечи, словно следы от когтей дикого зверя. Кожа вокруг воспалённая, багровая, местами сочится сукровица.

— Господи, Аристотель! Он же и вправду тебя чуть до смерти не засек!

Аристотель опустил голову, его плечи задрожали, но он не ответил.

Гнев на Субботина, который ещё кипел после их разговора, вспыхнул с новой силой.

— Присядь на стул, вот сюда. Я обработаю. Будет больно, но потерпи.

Он достал из саквояжа шприц и ампулу с гедоналом. Наполнив шприц, он аккуратно ввёл обезболивающее в кожу вокруг самых глубоких ран.