Онлайн книга «Маски и лица»
|
Иван Павлович встал. Он подошёл к окну, встал рядом с девушкой, глядя в ту же темноту. Но ничего толкового сказать не смог — нужные слова не шли в голову. Лишь кивнул: — Спасибо тебе. — И вам спасибо, Иван Павлович. Передайте отцу… — она замешкалась. Иван Павлович кивнул: — Я все объясню. Она отступила от окна, к центру комнаты, где её видели все. — Итак, господа… товарищи. Решение принято. Завтра я официально подтверждаю свою готовность занять пост перед комиссией Лиги. А теперь, — её голос вдруг дрогнул, выдавая нечеловеческое напряжение, — прошу вас меня извинить. Мне… мне нужно немного побыть одной. Она вышла, тихо закрыв за собой дверь в свой номер. * * * Иван Павлович повернул ключ в замке, толкнул тяжёлую дубовую дверь и замер на пороге. В номере было темно и тихо. Он провёл рукой по стене, нащупал выключатель. С мягким щелчком загорелась хрустальная люстра, залив комнату номера жёлтым, неровным светом. На паркете, в двух шагах от порога, лежал аккуратно сложенный вдвое лист плотной бумаги. Без конверта. Как будто кто-то просто просунул его в щель под дверью. Ничего необычного — горничная могла оставить записку, портье, секретарь из посольства… Но чутье подсказало — не просто так. Иван Павлович осторожно прикрыл дверь, не запирая её на ключ, и медленно присел на корточки. Лист был гладкий, хорошей выделки. Иван Павлович развернул его. Почерк незнакомый, чёткий, почти каллиграфический, но буквы местами дрожали, как будто писались на колене или в темноте. Писали на русском. Глубокоуважаемый доктор Петров. Я не могу открыть своего имени — после этого письма я уже в смертельной опасности. Но я не могу молчать и уносить эту тайну с собой. В Смоленске, в подвалах на улице Катынской, не всё было уничтожено. Я работал там лаборантом под началом фон Ашенбаха. Я видел книги учёта, списки доноров, планы «Химмельфа». Они не простили мне моего отступления. Я хочу передать всё, что знаю, вам. Вы — врач, вы поймёте ужас этих бумаг. Но я боюсь слежки — и вашей, и их. Любое закрытое помещение, любой тёмный переулок — это ловушка для меня. Есть только одно место, где я буду чувствовать себя в относительной безопасности — на самом верху Эйфелевой башни, завтра в 15:00. Там много людей, там нет укрытий для убийцы с винтовкой, там нельзя незаметно подкрасться. И там нельзя устроить засаду, не привлекая внимания всей полиции Парижа. Приходите туда. И я прошу, нет умоляю, приходите строго один. Если я увижу рядом с вами хоть одного человека из вашей охраны — уйду. И сожгу все документы. Моя жизнь ничего не стоит, но правда должна быть сохранена. Я буду в сером английском костюме и с коричневым портфелем. Надеюсь на вашу порядочность и понимание. Один из тех, кто хочет искупить вину. Иван Павлович прочитал до конца. Потом перечитал ещё раз, впитывая каждую фразу, каждую запятую. «…подвалы на улице Катынской… фон Ашенбаха… планы „Химмельф“… на самом верху Эйфелевой башни… приходите строго один…» Кто бы это ни был, он очень много знает, чего обычному человеку точно не узнать. Мысли завертелись, сталкиваясь, как щепки в водовороте. Ловушка. Первый и самый ясный сигнал мозга. Классическая приманка. Одинокий информатор. Сенсационная информация. Уединённое, но публичное место. И категорический запрет на охрану. |