Книга Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца, страница 9 – Андрей Посняков, Тим Волков

Березин замедлил шаг, задумался. Потом покачал головой.

— Версий много, Иван Павлович. И все — одна чуднее другой. То ли зараза какая-то, что мозг поражает, но без следов. То ли яд, который рассасывается бесследно. То ли… — он помолчал, — то ли и вправду что-то потустороннее. Только вы уж не смейтесь, я человек земской закалки, в бога не очень верю, но когда видишь эти лица… — Он снова покачал головой. — Сам не знаю, что и думать.

— Я не смеюсь, — серьёзно сказал Петров. — Я тоже много чего видел. И знаю одно: если явление необъяснимо, значит, мы просто ещё не нашли объяснения.

— Дай-то бог, чтобы нашли, — вздохнул Березин. — Дай-то бог.

Они подошли к двухэтажному зданию из красного кирпича с вывеской «Спасская городская больница». Дверь была открыта.

Спасская городская больница оказалась именно такой, какой Иван Павлович и представлял себе провинциальный стационар: двухэтажное кирпичное здание с облупившейся краской на окнах, длинные коридоры, пропахшие карболкой и щами, палаты на шесть-восемь коек, занятые больше чем наполовину. Вездесущие мухи бились в мутные стёкла, санитарка в замызганном халате тащила ведро с водой, из-за дверей доносились стоны и приглушённый кашель.

Березин шагал быстро, привычно лавируя между встречными — молоденькой сестрой милосердия, пожилым фельдшером с заспанным лицом, мужиком с перевязанной рукой. Петров едва поспевал за ним.

— У нас морг в подвале, — бросил Березин через плечо, сворачивая в полуподвальный коридор. — Места мало, холодно, сыро, но пока терпимо. Трое последних там лежат, не успели похоронить. Остальных уж схоронили, с теми только по документам работать.

Они спустились по скрипучей деревянной лестнице. В подвале было темно, пахло сыростью, формалином и ещё чем-то сладковато-тяжёлым — запахом, от которого у непосвящённого перехватило бы горло, но для Петрова это был рабочий, привычный воздух.

Березин зажёг керосиновую лампу, висевшую у входа, и поднял её выше, освещая помещение. Морг оказался маленькой комнатой с каменными стенами, двумя цинковыми столами посередине и деревянными стеллажами вдоль стен. На одном из столов под белыми простынями угадывались очертания человеческих тел.

— Трое, — подтвердил Березин, ставя лампу на табурет. — Учитель, офицер и… — он заглянул в свои записи, приколотые к доске на стене, — … женщина, жена инженера. Её третьего дня привезли. Остальных, тех, кто пораньше, уж схоронили, семьи торопились. По обычаю, на третий день хоронят, не дожидаются. Я просил повременить, да разве ж вразумишь. Люди тут упертые, набожные.

Он снял простыню с первого тела.

Иван Павлович подошёл ближе. На столе лежал мужчина лет сорока, худощавый, с тонкими, интеллигентными чертами лица. Одет он был в то, в чём умер, — простую холщовую рубаху, теперь уже больничную, казённую. Но главное было не в одежде.

Лицо его было совершенно спокойно. Глаза закрыты, веки опущены ровно, без судороги. Мышцы расслаблены. И на губах — застывшая, чуть заметная улыбка. Не усмешка, не оскал, а именно улыбка — мягкая, умиротворённая, какая бывает у человека, который видит самый счастливый сон в своей жизни.

Петров смотрел и не мог отвести взгляд. За двадцать лет практики он видел тысячи мёртвых лиц — в моргах, в полевых госпиталях, на улицах, в домах. Видел гримасы боли, страха, отчаяния. Видел спокойствие, достоинство, даже радость избавления от страданий. Но такого — никогда.