Книга Кондотьер, страница 240 – Андрей Посняков

Тянувшиеся со всех сторон высокие глухие заборы постепенно становились все ниже, неприступные частоколы сменялись обычными изгородями, хоромы – курными избенками. Пахло дымом, свежим навозом и гнусным аммиачным запахом свежих дубленых кож. Убогие избенки попадались все реже, все чаще встречались пустоши, какие-то непроходимые заросли, рощи. А потом среди чащи вдруг – оп! – снова заборы, снова хоромы – снова город, нескончаемая Москва. Разрослась после пожара, растянулась и продолжала растягиваться, словно голодный ненасытный удав.

— После пожара избы в верхних землях рубили, – со знанием дела пояснил Михутря. – Сплавляли по рекам целыми срубами, тут же и продавали недорого. Вот и отстроились быстро, и пожара – как и не было. Так Галимча-татарин рассказывал.

Княжна вскинула очи:

— Галимча?

— Тоже наш друг, – пояснил Магнус. – Как и все отроци… и дева.

— Этой деве я сильно обязана, – повернув голову, Маша покровительственно улыбнулась Графене. – Ты ей тоже что-то обещал?

— Этой? Да как-то еще толком не думал, – честно признался король.

— Подумаем, – недавняя узница решала все будущие проблемы на ходу, как и положено истинной королеве. – Она дворянка?

— Насколько я знаю, нет.

— Дворянство дадим. И мужа. Отроци тоже беглые?

— Угу…

— Тогда и их тоже – с собой. Останутся здесь – сгинут. А так, как говорят немцы, хоть какой-то шанс, надежда на удачу.

Беглецы прошагали уже версты три, притомились и шарили глазами по сторонам – где бы передохнуть? Меж заборами вдруг показался широкий проезд, длинная приземистая изба, какие-то амбары и стоявшие у коновязи лошади, запряженные в сани.

— Постоялый двор, – Михутря замедлил шаг и внимательно осмотрел округу. – Сани. И лошадки добрые. Может…

— Может! – взглянув на уставшую женушку, дал добро король.

Пару лошадок и сани увели со двора походя, как так и надо. Просто Михутря с Федькой заглянули в трапезную, прикупили с собой пирогов, да сразу же вышли, отвязали лошадей и уселись по-хозяйски в сани.

— Н-но, милаи!!! Н-но!

Копошившиеся во дворе служки лишь пожелали доброго пути.

— Скоро в погоню кинутся, – приняв на борт всех, бравый капитан хлестнул лошадок, и те спокойно побежали по тракту. – Дело времени.

Король тут же предложил на первом же повороте свернуть в лес, а там проехать, сколько возможно, да бросить сани.

Так и сделали. Свернули на зимник да проехали по лесной дорожке еще верст пять или даже все восемь, а там зимник сузился до такой степени, что только всаднику об един конь и проехать, а лучше – пешком.

— Ну, стало быть – приехали, господа. Вылезай.

Коней не распрягали. Кое-как развернули сани да хлестнули лошадок – поезжайте уж и в обратный путь. Коли знаете дорогу, так, может, и углядит вас хозяин, то-то обрадуется! Ну, а не углядит, знать, судьба у него такая – несчастливая.

Дальше пошли по тропе, углубляясь все дальше-дальше в лес, в самую чащу. Солнце еще не село, еще цеплялось за вершины деревьев, протягивая длинные черные тени и заливая полянки радостным золотым светом. Тем не менее, опытный в дорожных делах Михутря с соизволения королевских особ приказал готовиться к ночлегу.

Вырубив топором лопатки, живенько выкопали в снегу яму. Копать пришлось неглубоко: еще не было сугробов, еще не слежался недавно выпавший снег. Натаскав хворосту, разложили костер да принялись устраивать шалаш. Воткнули в землю жердины, покрыли лапником, такой же лапник наложили и внутри – для тепла и мягкости. Из срубленной сухостоины, окромя дров, получились отличные лавки, на них и уселись, устало вытянув ноги. Поели купленных на постоялом дворе пирогов, заварили в котелке сушеной малины, благоразумно прихваченной цыганистым Федькой у Галимчи-татарина, в крещении – Козьмы. Спали все вместе, у тлевшего – шаявшего – костерка, под навесом, завернувшись в армяки да овчины, задешево приобретенные в Москве перед освобождением Маши.