Книга Орда (Тетралогия), страница 246 – Андрей Посняков

— Плыть? Вот на этом?! — Гамильдэ-Ичен с ужасом оглядел челнок.

— Садись, садись, — подбодрил степняка Баурджин. — Лодочка, согласен, утлая, но ты не делай резких движений. И не ступай на борта — перевернёмся. Ставь ногу на дно. Вот так. Сел? Ну, не ворочайся ты, как медведь в берлоге! Все, поплыли.

С силой оттолкнувшись веслом, Баурджин пересёк середину реки и направил лодку вдоль дальнего берега. Глубина его мало интересовала — челнок, чай, не пароход, если и уткнётся в мель, так всегда вытянуть можно.

Над левым берегом Аргуни медленно поднималось солнце. Вот заалел край неба, вот окрасились расплавленным золотом вершины лиственниц, сосен и кедров, а вот уже над вершинами деревьев показался жёлтый сверкающий шар, отразившийся в воде мириадами искр. Сразу стало тепло, даже жарко. Радуясь погожему дню, на плёсе заиграла рыба. Ловить её, правда, было сейчас некогда, да и есть пока не особо хотелось, можно было и потерпеть.

Днём дело пошло куда как веселее, даже Гамильдэ-Ичен перестал хмуриться, часто оглядывался, улыбался, шутил. Баурджин протянул ему весло:

— На-ко, погреби, парень.

Опа!!!

Лучше бы не давал!

Чуть ведь не перевернул лодку, чертяка степной!

— Эй, эй! — заругался нойон. — Осторожней! Весло — это тебе не лопата! Не шатайся всем телом, не свешивайся, работай руками — от плеча до кисти. Во-от… Давай, давай. И-и-и раз… И-и два… И-и раз… Стой! Стой, чёрт худой, что, камня не видишь?! Заворачивай, заворачивай! Табань! Табань, кому говорю! Эх…

Разогнанная ударами весла лодка тяжело ткнулась в камень. Хорошо хоть, не по течению плыли. Впрочем, вещей никаких, а сами выплыли бы.

— Отталкивайся, отталкивайся, Гамильдэ. Во-от…

Баурджин и сам, как мог, помогал приятелю, с шумом выгребая руками. Вообще-то, хорошо бы сделать ещё одно весло. Рулевое. Гамильдэ бы грёб, а он бы, Баурджин, управлял — красота! Да, так и надо сделать. Но покуда не время, слишком мало ещё проплыли.

Сделав крутой поворот за плёсом, река стала заметно шире, а сила течения ещё уменьшилась, так что грести стало — одно удовольствие. Наловчившийся мало-помалу Гамильдэ-Ичен грёб уже в охотку, снова начал смеяться, шутить.

— Ой, смотри-ка, нойон, утки! Вот бы подстрелить. Жаль, стрелы обломаны.

— Греби, греби, охотничек. О жратве потом думать будем.

Впрочем, почему — потом?

Не теряя времени даром, Баурджин скинул со спины лук, согнув, снял тетиву с одного края — получилась удочка. Вместо крючка приладил впившуюся в рукав колючку, а в качестве наживки использовал пойманного тут же слепня.

Поплевал по рыбацкой традиции:

— Ну, ловись рыбка, и большая, и малая.

Тут же и клюнуло! Да не какая-нибудь мелочь — а увесистая, с руку, рыбина.

— Ну вот, — радостно засмеялся нойон. — Если и дальше так пойдёт — голодными точно не будем.

Он выловил ещё одну рыбину, и ещё, и ещё… А потом сказал:

— Шабаш! Завязываем пока с ловлей — всё равно столько не сожрать. Дай-ка весло, Гамильдэ, — разомну косточки. Эх!

— Я все хочу спросить тебя, нойон, — дождавшись окончания песни, обернулся Гамильдэ-Ичен. — На каком языке ты иногда поешь? Это не уйгурский, и не язык земли цзинь. Не похоже и на речь хорезмских торговцев. А?