Книга Московский упырь, страница 36 – Андрей Посняков

— За приворотным зельем, говоришь? – задумчиво переспросил Прохор. – А откуда ты про то знаешь?

— Сам сказал, когда прощался. Иду, говорит, за Черторый, к колдуньям, – все одно, мол, ты моей будешь! Ну, как там у него все вышло, не знаю – еще не приходил.

— И не придет, Маша, – Прохор вздохнул и понизил голос. – Убили его на Черторые во прошлую пятницу.

— У-убили? – Марьюшка всхлипнула. – Как убили, кто?

— Какие-то лиходеи.

А у девчонки уже дрожали плечи.

— Ефи-им… Хоть и не люб ты мне был, а все же…

— Ну, не плачь, не плачь, Машенька, – попытался утешить Прохор. – Чего уж теперь.

— Господи-и-и, Господи-и-и… – плача, причитала девушка. – Да за что же мне такое наказание… Сначала – один, потом – второй… Не хочу! Не хочу, чтобы был третий!

— Один, второй, третий… – Молотобоец покачал головой. – Загадками говоришь, Маша.

— Лучше тебе разгадок не знать! – Марья сверкнула очами. – Идем! Проводишь меня на подворье.

Возвращались молча, Марьюшка всю дорогу всхлипывала, и Прохор корил себе – ну, черт его дернул сказать про княжича! Похоже, сюда еще не дошли чертольские слухи.

Остановились у ворот, прощаться. Марья подняла заплаканные глаза:

— Ты меня прости, Прохор… За то, что вот так… погуляли.

— Что ты говоришь такое, Машенька?! Ты уж не плачь больше… Уж не вернешь княжича-то.

— То-то, что не вернешь… Ну, прощевай, Проша. Завтра увидимся.

— Может, сходим куда?

— Ежели батюшка к вечеру не вернется, – может, и сходим.

Прохору вдруг захотелось прижать к себе хрупкую девичью фигурку, вытереть ладонью заплаканное лицо, поцеловать в губы…

«Спокойно! – сам себе сказал парень. – Спокойно! Успеется еще все, успеется, не последний день на свете живем. А для расспросов – еще завтра день будет».

А назавтра не привелось Прохору возвратиться на кузню: всех троих вызвал к себе боярин Семен Годунов.

В обширной сводчатой зале ярко горели свечи, пахло воском, ладаном, еще чем-то церковным, может быть лампадным маслом. За покрытым зеленой бархатной тканью столом, в резном деревянном кресле с высокой, украшенной двуглавым орлом спинкой хмурился думный боярин Семен Никитич Годунов – «правое ухо царево».

— Ну вот. – Осмотрев стоявших на вытяжку подчиненных, Семен Никитич положил ладонь на кипу бумаг. – Прочел я ваши отчеты… М-да-а… писать вы горазды, а вот думать… Эх, молодость, молодость… Ты что, Иван, Леонтьев сын, не заметил, что у тебя один и тот же человек два раза упомянут?

Иван пожал плечами:

— Да как-то…

— Молчать! – Боярин ударил ладонью по столу. – Говорить будешь, когда дозволю.

— Слушаюсь, господине.

— Вот так-то! Что бы вы все без меня делали? В общем, так, Иван, Леонтьев сын. Человечка, тобой два раза упомянутого, я велел имать да в узилище приказное бросить. Как его… – Боярин покопался в бумагах. – Ага… вот… Михайло Пахомов… Из детей боярских, разорен, постоянных доходов не имеет… Неоднократно одобрительно высказывался за Самозванца, гнусно критиковал действия Боярской думы и самого государя Бориса Федоровича… Что глазами хлопаете? Думаете, кроме вас, у меня больше соглядатаев нет? Мигнул – эвон чего на Михайлу Пахомова надыбали! Говорят, и прелестные от Самозванца грамоты он распространял, да за руку не был пойман. Ну, ничего, ужо, завтра велю пытать… Так вот! – Семен Никитич обвел глазами притихшую троицу. – Сдается мне, этот Михайла как раз жир у покойников и вырезал! С цыганами одно время водился, а у цыган, сами знаете, медведей полно.