Книга Дикое поле, страница 97 – Андрей Посняков

Покачав головой, Миша направился к выходу, да на пороге обернулся:

— Африкан, друже, вы ему обувку какую-нибудь справьте, а!

— Сделаем, — с готовностью кивнул хозяин корчмы. — Ты, Мисаиле, не сомневайся, все, как надо, сладим.

Взобравшись на своего конька — подарок Ак-ханум, между прочим, молодой человек неспешно поехал на усадьбу, по пути завернув на рынок — посмотреть изразцы для «атриума». Ничего подходящего не нашел, хотя и времени потратил изрядно, да еще зацепился языком с пирожником — обсуждали, какая рыба вкуснее. И когда вернулся домой, уже стемнело.

Ак-ханум так и не вернулась ни в этот день, ни на следующий, видать, Корягин оказался прав — в Орде что-то праздновали, о чем и поведал приехавший за новым кафтанцем госпожи Джама.

— Старый-то того, в вине да мясной подливке испачкался, — пояснил мальчишка Рахману. — А ты ж нашу госпожу знаешь — не любит в грязном.

— Там как вообще? — тут же справился Ратников. Он все же начинал волноваться за степную красавицу и сейчас почувствовал облегчение — ничего плохого с госпожой не случилось.

— Как? — Джама похлопал глазами и улыбнулся. — Да как всегда — весело и пьяно.

— Ну и слава Господу — пускай веселится хозяйка!

С заднего двора донеслась протяжная песня — пели девчонки-рабыни — Анфиска и прочие. Хорошо пели, заливисто, звонко и — как показалось Ратникову — без особенной грусти. А чего грустить-то? Непосильной работой их тут не загружали, ни в чем не неволили, кормили сносно. Радоваться надо, что к такой госпоже попали!

Даже вредная старуха надсмотрщица — и та к песням привыкла, слушала с удовольствием, только что не подпевала — видать, слуха не было.

Хорошая песня, Мише тоже нравилась.

Под эти-то песни он и уснул — умаялся за день, а утром, едва забрезжило, уже вскочил на коня.

— Это куды ж в рань-то такую? — зевая, поинтересовался привратник.

— В Хевронии церковь, к заутрене.

— А-а-а, вон куда… Далече!

— Зато образа там зело красивые.

Хлестнув коня, Михаил поскакал в город.

Утро выдалось славным — морозным, солнечным, наконец-то под копытами, под ногами ничего больше не хлюпало. Растаявшие было лужи затянулись крепеньким, хрустящим, словно душистая хлебная корочка, льдом, осунувшиеся в оттепель сугробы смерзлись и с нетерпением ждали снежка.

В корчме Африкана уже топилась печь — сквозь волоковые оконца тянулись в утреннее прозрачное небо дымы, вкусно пахло только что испеченным хлебом и брагою.

— А бражицы-то хорошо с утра выпить! — привязав у коновязи коня, Ратников, обойдя замерзшую лужу, поднялся по крыльцу и толкнул дверь.

— Здрав будь, Мисаиле… — Хозяин как-то нехорошо замялся и опустил глаза. — Слышь, тут дело такое… Убили вчера твоего парня!

— Как убили? — Ратников даже не осознал еще до конца, что произошло.

— В уборной, ножом под сердце. Там его и нашли. Сегодня хоронить будем — все ж христианская душа.

— Так-та-ак, — усевшись на лавку, Михаил, не глядя, махнул поставленную кабатчиком кружку. — Убили, значит. А где тело-то?

— Да на леднике, за конюшней. Хочешь, так поди, взгляни.

— А и схожу, — молодой человек поднялся, но Корыто махнул рукой:

— Погодь. Пошлю слугу — проводить. Эй, Микитка!

Убитый парнишка лежал на соломе уже обряженный — белая полотняная рубаха, порты, из которых торчали застывшие синюшные ноги. На бледном бескровном лице с едва заметными белесыми бровями, казалось, застыла улыбка. И чему улыбался? Или это просто судороги?