Книга Шпион Тамерлана, страница 69 – Андрей Посняков

Проследив, как расстроенный мальчишка нехотя разнуздывает лошадь, Иван поднялся по широкому крыльцу в просторные сени. Сняв шапку, отворил дверь – в нос шибанул кисловатый запах щей и капусты – поклонился сидящим за столами людям и, размашисто перекрестившись на икону, спросил:

— А где тут господине Мирон?

— А эвон, – обернулся сидевший за ближним столом мужичок в расстегнутом на груди зеленом полукафтанце. – Вона, у печки, – он показал рукою. – Тот, что потолще всех, чернобородый. Тот и Мирон. Да видно сразу – Кубышка!

И в самом деле – кубышка! Приземистый, кругловатый, даже и, пожалуй, квадратный какой-то, хозяин постоялого двора Мирон производил впечатление человека прожженного, ушлого, каким, наверное, и был, иначе б уже давно прогорел. Увидев вошедшего гостя, отошел от печи, разглаживая на ходу бороду, поклонился:

— Милости прошу, господине, в наш скромный уголок! Изволишь отдельную опочивальню али будешь спать в общей? В общей – дешевле.

— В опочивальне-то, чай, вшей да клопов много. – Иван многозначительно почесался и решительно махнул рукой. – В общей буду… И вот какое дело… – Оглянувшись по сторонам, он понизил голос: – Продать бы мне тут кое-что.

— Идем, – нисколько не удивился Кубышка. – Вона, за печь.

За печью было устроено нечто вроде кабинета – освещенный недешевыми восковыми свечками маленький, отгороженный сосновыми досками закуток с небольшим столом, покрытым темно-зеленым немецким сукном, небольшим резным креслицем и лавкой.

— Ну, – усевшись в кресло, хозяин гостиного двора пошевелил пальцами. – Чего продаем?

— Вот, – Раничев бросил на стол небольшой кривоватый нож, похожий на коготь тигра. Дрожащее пламя свечей, оранжевым зайчиком скользнув по клинку, тысячью маленьких солнышек рассыпалось на рукояти, покрытой тонкими золотыми проволочками – сканью.

— Старинной работы, видать. – Мирон осторожно взял нож в руки. Внимательно рассмотрев, поднял глаза. – Сколь хочешь?

— Дорого, – улыбнулся Раничев. – Десять денег, монет московских, серебряных.

— Да, дороговато. – Кубышка почесал бороду. – Вряд ли у тебя кто возьмет за такую цену… Но уж, – он улыбнулся, – больно вещь красивая! Грешен, люблю такие… Шесть ордынских дирхемов! И не говори ничего, сам знаешь – за большее не продашь.

— Шесть дирхемов, говоришь… – Иван лихорадочно вспоминал, сколько это в граммах. Один дирхем, это… это… полтора или один и четыре? А и так и эдак. Старые дирхемы – полтора грамма серебра, новые, тохтамышевские, – один и четыре. Деньги серебряные московские идут по курсу две к трем. То есть за два дирхема – три деньги. Шесть дирхемов – это девять денег, вполне приемлемо.

— Согласен! – Раничев негромко хлопнул рукой по столу.

— Ну вот и славно, – отсчитывая монеты, засмеялся хозяин двора, видно, был вполне доволен покупкой.

Заплатив из полученных денег за ночлег и пищу, Иван уселся за дальний стол. Было уже довольно поздно, и постояльцы – задержавшиеся после базарного дня купцы с приказчиками и служками – поднимались наверх, в опочивальни. Проголодавшийся за долгую дорогу Раничев спать не торопился. Похлебав наваристых, щедро заправленных крупами щей, слопал студень, закусив изрядным куском рыбника, и теперь неспешно потягивал из деревянной кружки красное ордынское вино, оказавшееся довольно-таки приятным на вкус, что-то между «Каберне» и «Медвежьей кровью». Странно, но курить совсем не хотелось, видно, отвык за пролетевшее время. Сколько он уже здесь? Сейчас – февраль девяносто седьмого. Тысяча триста, разумеется. А когда сюда попал, был… кажется, май. Года одна тысяча триста девяносто пятого. Господи, скоро два года уже. Интересно, кто теперь директор музея? И что там с ним, с Раничевым, ищут еще или давно плюнули? Списали как пропавшего при невыясненных обстоятельствах – «ушел из дома и не вернулся и.о. директора угрюмовского краеведческого музея», прах ему пухом. Или – пух прахом? Или, нет, какое-то другое здесь слово – «земля пухом» – ну, это рановато еще, это еще поборемся! Два года, почти два года… Сколько было Евдоксе во время их первой встречи? Пятнадцать? Шестнадцать? Вряд ли больше – замуж тут выдавали рано, а Евдокся еще сидела в девках. А сейчас ей примерно… Хм… Иван усмехнулся. Примерно как в песне Майка Науменко: «Тебе уже восемнадцать, мне всего тридцать семь»! Ну, положим, пока что не тридцать семь… но к тому близко.