Книга Рудиарий, страница 103 – Андрей Посняков

— Горшечник Кассиодор из Гамеи нанял нас для вывозки негодных амфор на черепковый холм, – непринужденно спрыгнув с телеги, произнес Юний. – Вот договор.

Один из стражников – видимо, старший – развернул полоску папируса и зашевелил губами:

— «Я, Аппий Коргн Кассиодор из Гамеи, вольноотпущенник всадника Авла Аппия Коргна, владелец горшечной мастерской на виа Тибуртина…» Проезжайте!

Стражники расступились и телега, поскрипывая, покатила дальше.

— Слава Юпитеру, пронесло! – с видимым облегчением прошептал Камилл.

Капулий хмыкнул и подстегнул волов. Мимо тянулись глухие стены закрытых ночными ширмами лавок, высокие крыши домов чернели на фоне темно-синего звездного неба. Где-то за углом вдруг послышался приглушенный крик – скорее возглас – и затих. Какая-то крупная птица, тяжело взмахивая крыльями, перелетела с крыши на крышу.

— Коршун, – еле слышно прошептал Камилл.

— Сам ты коршун, – засмеялся Рысь. – Обыкновенный голубь.

— Ага, голубь, как же! – не выдержав, ухмыльнулся Капулий. – Голубь, парни, больших денег стоит. Его бы поймать да продать в богатый дом, к столу. Полсотни старых денариев!

— Иди ты! – недоверчиво махнул рукой Юний. – За какого-то голубя – полсотни полновесных серебрях?! Не может такого быть.

— Капулий прав, – вступил в беседу Камилл. – Я сам видал, как богатей Кассий Лонгин отвалил за пару голубей тысячу сестерциев, мода такая у них теперь – голубей жрать.

Рысь пожал плечами и пристально всмотрелся в темноту. Кажется, подъезжали.

— Стой! – узнав ворота, шепотом скомандовал он. – Значит, как и договорились – сначала войду я: рабы меня знают, может, и не придется никого убивать, просто свяжем.

— Хорошо бы, – мечтательно протянул Камилл, а Капулий лишь скривил зверскую рожу.

Юний слез с телеги и громко постучался в ворота:

— Эй, есть кто-нибудь живой?

— Чего надо? – послышался за воротами заспанный мужской голос.

— Это дом Климентия Друза?

— Ну, допустим. А ты кто таков?

— Я из Капулии, проездом. Привез письмо от Викентия Флора, друга твоего хозяина, понял?

— Днем приходи. Сейчас нету хозяина, вообще никого нет.

— Днем я уеду. А сейчас – и переночевал бы заодно, а? Ну, что тебе стоит пустить? А у меня и вино хорошее с собой есть, и кусок жареного поросенка.

— Поросенок? Это хорошо… Ты один?

— Один, один…

— Ну хорошо, заходи. Только быстро!

Ворота дома чуть приоткрылись, и Юний юркнул в образовавшуюся щель. Лязгнул засов.

— Как бы он нас не обманул, – недоверчиво прошептал Капулий.

— Не должен бы, – тихо отозвался Камилл. – Вроде бы Рысь – парень честный. Да и дом этот мы с ним вместе высматривали, так что все чисто.

— «Чисто», – издевательски передразнил разбойник. – Вот попадемся, отправят тебя на каменоломни, а то и вообще казнят.

— А почему именно меня-то?! – вдруг возмутился Камилл. – Что я, больше всех…

— Тсс! – Разбойник вдруг зажал ему рот ладонью.

Скрипнув, отворились ворота.

— Ну, что встали? – выйдя на улицу, негромко произнес Рысь. – Я их связал. Заходите…

Со времени удачного налета на заброшенный дом Юлии Филии, стараниями Феликса наполненный разного рода «сокровищами» – позолоченными статуями, кувшинами, денариями, средней дороговизны тканями и прочими вещами, вызвавшими довольные улыбки Капулия и Зарпигоны, авторитет Рыси в шайке резко возрос. Ему теперь хоть и не доверяли полностью, зато держали за своего и, можно даже сказать, уважали. Пользуясь этим, Юний частенько захаживал к Лации, передавая ей сведения для Феликса, и даже пару раз встречался с ним сам, оба раза – в книжной лавке на рынке Траяна. Две недели, на которые Феликс выпросил Рысь у императора, постепенно превращались в месяцы. Впрочем, Александру Северу сейчас было не до бывшего гладиатора – по совету своей матери Юлии Маммеи он старался дружить с сенатом и, презирая плебс, резко ограничил расходы на зрелища. Стало проводиться меньше гладиаторских боев, почти не отпускались средства на покупку экзотических зверей и прочего, столь любезного жестоким сердцам римской толпы, и та постепенно начинала ненавидеть своего цезаря. Также были ограничены расходы на подарки воинам, что отнюдь не способствовало любви к императору в армии. В народе и легионах начиналось брожение, грозящее вылиться в бунт, и этот тревожный симптом осложнялся внешней опасностью – поднял голову персидский царь Ардашир, объединивший весь Иран и открыто зарившийся на восточные провинции Империи.