Книга Сокол, страница 239 – Андрей Посняков

— Бульварный писака ваш Альбер Вольф!

— Тсс!!! Господа, как же вам не стыдно?!

Друзья вернулись под впечатлением. Да собственно, слово «импрессьон» и значит — «впечатление». Было от чего его получить!

— Нет, девушка в кимоно, ладно, — все никак не мог успокоиться Антуан. — Но вот та обнаженная! Словно утопленница… Брр!

— Что бы ты понимал! А мне так наоборот, понравилось.

— Да у вас там, в России… Нет-нет, молчу — а то поссоримся. Давай-ка лучше выпьем, дружище!

На следующий день Антуан принес свежий выпуск «Фигаро», популярной в истеблишменте газеты. Матерый журналист Альбер Вольф и на этот раз не обманул ожидания читающей публики.

— Нет, нет, не хватай. — Смеясь, молодой француз замахал руками и упал в кресло. — Я сам тебе прочту. Вот… «Улице Лепелетье не повезло. После пожара Оперы на этот квартал обрушилось новое бедствие». Это про выставку — ха-ха-ха!

— Ты не смейся, а уж раз взялся читать, так читай дальше!

— Читаю, читаю, не сердись. Итак… «Эти так называемые художники… они берут холст, краски и кисть, наудачу набрасывают несколько случайных мазков и подписывают всю эту штуку. Это ужасающее зрелище человеческого тщеславия, дошедшего до подлинного безумия. Заставьте понять господина Писарро, что деревья — не фиолетовые, что небо — не цвета свежего масла… Попытайтесь вразумить господина Дега, скажите ему, что искусство обладает определенными качествами — рисунок, цвет, выполнение, контроль… и он рассмеется вам в лицо и будет считать вас реакционером!»… Слышал? А, вот еще интересно: «и вот подобное собрание ужасов показывают публике, не задумываясь над тем, какие фатальные последствия это может иметь!» Поистине, не так уж и глупо сказано. А, вот и о твоей «Обнаженной» — «попытайтесь объяснить господину Ренуару, что женское тело — это не кусок мяса в процессе гниения с зелеными и фиолетовыми пятнами, которые обозначают окончательное разложение трупа». А? Каково?

— А там не написано, кто все же купил эту «Обнаженную»?

— Там много кто чего купил. Правда, за смешные деньги. — Антуан ухмыльнулся. — А, вот… за «Японку» отвалили две тысячи, за «Обнаженную»… тоже нашелся один, выложил тысячу франков! Целую тысячу! — Юноша снова вчитался в газету. — Некий господин Мишель Якба, владелец лавки на набережной Сен-Мишель.

Какой чудесный вид открывался с набережной Сен-Мишель на мост через Сену и Нотр-Дам! Максим невольно замедлил шаг, остановился, пытаясь понять: а что изменилось вообще, что здесь могло измениться? Кажется, ничего, все так же неизменно, как и было… точнее, будет более чем через сотню лет. Все тот же величественный, украшенный скульптурами фасад, три входных арки — портала, круглое, украшенное каменным кружевом окно-роза…

Да-а, все так и будет… Повернувшись, молодой человек зашагал вдоль по набережной. В голубых водах реки весело плескались яркие солнечные зайчики, листва на деревьях была молодой и зеленой, небо — высоким и синим, с редкими радостно-белыми облаками, прохожие — нарядными, а проезжающие мимо коляски — чистыми и сверкающими, словно бы вымытыми с мылом.

Щурясь от солнца, Макс читал вывески на домах, потом, не найдя нужной, обратился за помощью к проезжавшему мимо велосипедисту: