Книга Рождённая летать, страница 212 – Аксюта Янсен

Оказалось, что в такие не ходил.

У входа в монументальное творение природы — округлого зева пещеры в три роста человека высотой, ему предложили одеться потеплей, хотя собственная куртка Алишера, из шкурки водяного дракона была вполне себе ничего и даже непромокаемая. Нет, заставили нацепить поверх неё тулуп, шапку, да ещё и сапоги прорезиненные (или пропитанные чем-то другим, равно непромокаемым), да ещё и с «кошками», острыми зазубринами по всей подошве. Зачем? Оказывается, знали, что делали. Стоило только отойти на километр вглубь горы, как под ногами заскрипел крошащийся под «кошками» лёд, а в лицо повеяло прохладной сыростью. Проводник, очередной, встретивший его у входа в пещеру, зажёг светильник ярко и поднял его на высоту вытянутой руки. Лёд. Пластами, наплывами, замершими навек водопадами, окружающий со всех сторон, словно ты влез во чрево ледяного монстра, плавно изгибающийся и уходящий куда-то во тьму, куда не достигает свет фонаря. Стылое, холодное совершенство. Он бы, наверное, так и остался стоять с задранным подбородком и широко раскрытыми глазами, но проводник, а вместе с ним и свет, двинулись вперёд и пришлось догонять, обещая себе когда-нибудь позже, вернуться, чтобы подробно и без спешки все рассмотреть, вслушаться в тишину, прочувствовать, осмыслить и, может, если Музы дадут вдохновения, выразить в музыке красоту навеки застывшего ледяного мира.

Многими часами позже, когда впечатления от ледяных пещер несколько сгладились, а путь их всё никак не заканчивался, Алишер переключился на сиюминутное и практичное: на то, скоро ли кончится путешествие, на то, что несмотря на дополнительную тёплую одежду, руки и ноги стынут, на то, что завтрак был давно, а обед, похоже, даже не намечается. И горяченького бы чего-нибудь. Или горячительного, что тоже лишним не будет. И так зациклился на этой мысли, что почти не заметил, как окружающий ландшафт из природного стал техногенным. Просто, за очередным поворотом оказались двери, тамбур и тоже пещера, но уже обжитая.

— Иногда я начинаю жалеть, — проговорил встретивший их энергичный айя, — что сюда не прорыли прямой проход.

Он протянул им, замёрзшим, по кружке чего-то горячего, Алишер, выглотавший всё в один приём, даже не разобрался, что это было. В данный момент, это было неважно. Главное, оно согрело живот и отогнало усталость.

— А почему, кстати, этого не сделали? — Алишер оглянулся с проснувшимся интересом. Здесь было заметно теплее. От ледяных просторов их отделяли двойные двери с уплотнителями, с потолка на голых проводах свисали гроздья ламп, а на желтовато-сером, необработанном камне стен то и дело встречались, непонятно для чего предназначенные, намертво впаянные рунные печати. Ему непонятные. Занятые чем-то поодаль крылатые вполне уверенно ими пользовались.

— Не так часто мы сюда спускаемся, — тот дёрнул-пожал крыльями.

Вряд ли это было полным объяснением, но Алишер на нём и не настаивал. Он уже шёл в центр помещения, к тому, что было фокусом всего этого немалого пространства.

Нечто, что из-за плохого освещения не удавалось как следует рассмотреть. Странное. Большое. Поначалу Алишер различил блеск чешуи, похожей на рыбью, потом, подняв взгляд и окинув им картину в целом, лампы, принявшиеся ярче разгораться под потолком, позволили рассмотреть, статую, или скорее чучело какого-то крупного животного. Чешуйчатого, коротконого, с маленькой зубастой головой на длинной шее и коротким треугольником хвоста. Потом подошёл ещё ближе, совсем близко, и наконец-то узнал их: майны, покрывавшие спину и голову, минги устилавшие бока и лапы и менке, прикрывавшие подбрюшье, шею и внутреннюю столону лап.