Книга Большая птица не плачет, страница 106 – Татьяна Николаева

«Что мне делать? Помогать им? Не помогать? Я не знаю…»

Горы молчали. Они всегда молчали. И ветер молчал, спрятавшись в голубом струящемся шелке.

Только тебе решать, где быть и что делать. Пойти ко дну или сделать море океаном.

Слова Учителя вдруг появились в памяти, четкие, как выжженная на дереве сутра [4], теплые, как его руки на ее плечах.

Зурха открыла глаза, и в мир вернулись краски, запахи и звуки. Звезды смотрели сверху, а горы молчали по-прежнему. Где-то там, за многочисленными снежными перевалами, в неслучившихся объятиях тянулись друг к другу Генерал и Дева. Здесь, на земле, люди воевали и мирились, рождались и умирали, любили и теряли. Она не была уверена в том, что поняла данный ей ответ, но точно знала, что завтра съест немного риса и фруктов, а потом придет к королю и скажет ему…

Скажет, что согласна.

* * *

[1] Имеется в виду цветок эдельвейс.

[2] Чонгбен — он же чонг кбен, свободные брюки с широким поясом, часть национального тайского костюма.

[3] Ратчатхан — национальная тайская рубашка, мужской костюм.

[4] Сутра — религиозный текст в буддизме, краткая притча или афоризм.

Панг впервые подошел сам на следующий день. Мирген сидел во дворе, разложив перед собой бамбуковые дощечки, стянутые по углам бечевками, макал в блюдце жесткую кисть и старательно выводил иероглифы, тщательно вырисовывая каждую черточку. Парвати сидела рядом, с шитьем на коленях, но мысли ее были далеки от легкой струящейся ткани: она смотрела, как черный кончик кисти оставляет краску на дощечках, и то и дело поправляла: то посильнее нажми, то руку расслабь, то порядок черт не тот.

При виде отца семейства и хозяина дома Мирген смутился и спрятал кисть, но перед ним были разложены исписанные дощечки, и догадаться, чем он занимается, не составило труда. Панг подошел ближе, взглянул: первые дощечки выглядели так, будто на них приземлилось полчище комаров, остальные — с каждым новым столбиком символов все лучше и лучше.

— Молодец, — неожиданно похвалил Панг. Доброе слово было адресовано чужаку, но смутилась из-за него Парвати, покраснела, дернула своего ученика за рукав, чтобы не затирал рукой уже написанное. — Учи. Чем больше языков знаешь, тем меньше у тебя врагов.

— Если я выучу твой птичий язык, это войну не остановит, — недружелюбно буркнул Мирген.

— Только это, может, и не остановит, — согласился хозяин. — Но речь сближает людей. Ты прочтешь наши книги, услышишь наши сказки, поймешь нас. Язык — это самое сильное оружие. Если ты знаешь язык, то можешь понимать людей. Не только что они говорят, но и что думают, чувствуют. Это тонкая работа. Одно слово может начать войну. А может положить ей конец.

Мирген ничего не ответил и снова уткнулся в дощечки, прикусив кончик языка от напряжения. Ему было не по душе битый час рисовать одно и то же, но одно хозяин двора сказал наверняка: зная язык — понимаешь народ. Разговорную речь запоминать было проще: спустя некоторое время он уже неплохо понимал Панга и кое-как мог изъясняться сам. Зная язык, можешь договариваться, а не только махать кулаками и ножом. Впрочем, даже для этого у него оказались слабые руки: всегда уверенный в том, что раз может завалить медведя, рысь и голодную гиену, угнаться за зайцем и антилопой — сможет и драться, если понадобится, Мирген неожиданно обнаружил, что как раз драться он и не умеет. Отправляться в опасный путь, зная, что кругом война, зная, что рядом беззащитные девушки и те, кто владеет оружием еще хуже, чем он, и не умея мастерски орудовать ножом, мечом и даже обыкновенной палкой в драке, было категорически безрассудно.