Книга Рваные судьбы, страница 2 – Татьяна Николаева

Всё лето детвора проводила на берегах Донца – купались, ловили рыбу. Зимой в трескучие морозы по замёрзшей глади реки катались на санях и самодельных коньках; рубили проруби, рыбачили. Зато весной, когда уже спадали морозы, Донец становился опасен. Лёд подтаивал и начинал трескаться под давлением реки. В назначенное время прибывала белгородская вода или, как её называли, «большая вода», и тогда лёд на реке трещал по швам и с грохотом ломался. Зрелище было ужасающее и восторгающее – как под силой воды толстый твёрдый лёд ломался, словно плитка шоколада. Белые глыбы кружились и толкались, уносимые быстрым течением, сопровождаемые диким рёвом и грохотом, как будто пушки палят.

Донец выходил из берегов и разливался далеко вокруг, на луга и поля. А когда стихия успокаивалась, и вода сходила, щедро напоив землю, травы на лугах потом зеленели густые, сочные. Потому и называли такие луга заливными.

Но, бывало, и вред приносила вода. Когда особенно снежная была зима, то весной сильно разливался Донец, и затапливал близлежащие дома и даже целые улицы. Так почти каждую весну случалось в Осиновке (это окраина Чугуева, растянувшаяся в низине под холмом). Хоть и было до реки с полкилометра, а доставало и сюда. Тогда люди хватали детей, вещи, какие успевали, и вылезали на крыши своих домов, чтоб переждать стихию. У жителей крайних улиц даже были заблаговременно собраны узелки с необходимыми вещами на случай сильного разлива Донца.

Здесь, в Осиновке, на южной окраине Чугуева, жили семьи Пахоменко и Суботиных, о которых пойдёт дальше речь. Именно отсюда берёт своё начало эта история.

Шло лето 1916 года. По Земле прокатилась волна Первой мировой войны. В России свергнут империалистический строй. Нет больше великой Российской империи. Достигнуты «великие цели», но жить не стало легче. В умах гениев и бунтарей зарождается идея и план Октябрьской революции – за новый режим, за свержение власти буржуазии, за новую форму правления и собственности – за власть советов и коллективную собственность. Сколько жизней уже полегло на полях войны, сколько их ещё унесут революции и войны. Но это всё только будет, потом. А пока наступило временное затишье, смутное, но относительно спокойное время. Люди похоронили и оплакали своих близких, погибших на войне, и продолжали жить – работать, любить, радоваться, рожать детей – и всё это во имя мира, в память о погибших братьях и сёстрах, отцах и сыновьях.

В Осиновке, в семью Павла и Пелагеи Пахоменко не вернулись с войны двое сыновей – Митя погиб, Фёдор пропал без вести. Вернулся только Николай, самый старший из всех. Тяжесть скорби и груз неведения нависли над домом Павла и Пелагеи. Мать не могла смириться с гибелью младшего, и даже не знала, жив ли её средний сын. Она не могла ни оплакать его, ни похоронить. Это было ужасно мучительно – жить пустой надеждой и вздрагивать каждый раз, когда в голосах младших детей слышались нотки Фединого голоса; вскакивать и бежать вслед за незнакомцем, проходящим мимо, только потому, что его черты показались матери знакомыми – похожий разворот плеч или походка, – и понимать, что ошиблась, обозналась. Где он сейчас? Жив ли, мёртв? Если жив, то почему не возвращается домой, не подаст весточки? Может, ему сейчас плохо и нужна помощь, а рядом нет ни одной близкой, родной души. А если мёртв, то где он похоронен? И похоронен ли? Может быть, вороньё истерзало его мёртвое тело? Но нет, нет, Поля не хотела допускать эти ужасные мысли. Она хотела верить, что её Феденька вот-вот сейчас откроет дверь и войдёт в дом.