Книга Реки Вавилона, страница 44 – Влада Ольховская

— Береги себя, – тихо сказала она. – Я не знаю, к чему ты стремишься. Но ты знаешь, и это главное.

— Спасибо тебе. За все.

Ему было жаль ее, но не жаль покидать это место. Когда он вышел за пределы монастыря, его волной накрыла кипящая, давно позабытая радость. Его душа казалась птицей, вырвавшейся из клетки, она впервые за много лет пела ему: наконец-то! Почему так долго? Ты должен был бежать раньше!

А может, и не должен был. Но в мире праведников он всегда оставался гостем, и настала пора возвращаться. Не к ней – к черту ее, их союз никогда не приносил ничего хорошего. Доминик снова хотел почувствовать себя настоящим, он должен был стать охотником. Судя по тому, что сказала ему Полина, сейчас – лучшее время, потому что появился бешеный пес, который убивает без разбора и жалости, и кто-то должен его остановить.

Он дождался автобуса, зашел в прогретый солнцем салон. Он знал, что его слепота привлекает к нему лишнее внимание, но это было безопасное внимание – заставляющее окружающих отвести глаза. Он не видел их, однако не сомневался, что они это сделают. В такие моменты они радовались, что они не на его месте.

Он устроился на дальнем сидении, там, где его сложно было рассмотреть. Никто и не пытался: через громыхание старого мотора Доминик не слышал рядом с собой ни голосов, ни движения, ни дыхания. Они все сели подальше, оставили его в покое, и это было прекрасно.

Доминик мог расслабиться – и он вдруг осознал, что все эти годы не расслаблялся. В прекрасном монастыре, в чудесном саду, среди доброжелательных людей он день за днем держал себя в оковах. Потому что он знал: он чужак, самозванец среди них, и чтобы не оскорбить их обитель, он не должен быть собой. Он должен быть правильным и смиренным, он на это способен.

Но в этом душном, жарком автобусе он наконец оттаивал, чувствуя свободу. Он мог думать не о том, что нужно и правильно, а о том, чего ему хотелось. Он мог вспоминать – осторожно, словно старые книги в библиотеке, пролистывать картины из прошлого, которые Настя назвала бы порочными и ядовитыми. Он скучал по ним и теперь, когда его ожидала долгая дорога, он мог окунуться в эти темные воды с головой…

…Это его тело. Настоящее тело, в которое он до последнего не верил, да и сейчас поверить не мог. Даже после всех операций, капельниц и процедур. Всех заклинаний, ритуалов и обрядов. Ему говорили, что все получится – и вот оно.

Его настоящее тело – потому что оно настоящее. Касаясь пальцами своей второй руки, он чувствовал теплую кожу, упругие мышцы, твердую кость под ними. Не скользкий и безжизненный пластик протеза, о котором он думал раньше. Он все чувствует, всем управляет. Он – это он, а не загнивающий кусок плоти, от которого стыдливо и презрительно отводят глаза нормальные люди.

Его настоящее тело – потому что это его тело. Не такое же, а то самое, уничтоженное и разложившееся, а теперь снова живое и здоровое. Он не видит его, но чувствует. Вот аккуратный, чуть выпуклый шрам под коленом. Когда ему было десять лет, он свалился с крыши сарая и налетел на какой-то металлические штырь, торчавший из земли. Ему повезло – он отделался порванной кожей, а мог и колено насквозь пробить. Его бабушка, которая должна была за ним следить, рыдала больше, чем он сам. А вот еще три родинки прощупываются на руке – той руке, которой у него не было. Вернулась. Всё вернулось.