Книга Ребро, страница 39 – Влада Ольховская

Нет, опять придумываю лишнее. Всему есть логичное объяснение, всему без исключения. Это просто аварийный этаж. Стену в коридоре снесли, соединив его с соседним подъездом, поэтому он кажется таким длинным. Квартиры гнилые, потому что за ними никто не следит. Грохот внутри – это строительные работы. А бледный свет за далеким окном – просто прожектор.

Можно все на свете ногой впихнуть в стандарты привычной реальности, если очень хочется.

Я пересилил желание уйти и шагнул в длинный коридор. Пол был настолько грязный, что ботинки прилипали к нему, так что касаться покрытых темной слизью стен я и вовсе не собирался. Я шел не к ним и даже не к квартирам, за которыми что-то ползало и металось. Я шел к окну.

Это был самый простой способ проверить мою наспех состряпанную теорию и вернуть реальность к норме. Я не мог выяснить, сносили ли тут стены, а сунуться в квартиры не решился бы. Но уж выглянуть из окна я могу! И если там будет прожектор, это докажет, что я был прав и в остальном… Ну, или я сумею себя в этом убедить.

Казалось бы: чего тянуть? Протопай ты быстро, посмотри в окно… А у меня не получилось. Смрад лишал сил, звуки сковывали тело, и я еле двигался. Как будто у меня ноги не было, а не руки. Хотя тут, пожалуй, стоило считать подвигом уже то, что я не слинял… Я ведь все равно приближался к окну.

Теперь я видел его гораздо лучше – грязное, с треснувшим стеклом. Свет за ним не слишком напоминал яркое сияние прожектора, и это мне не нравилось. Гораздо больше он был похож на бледное сияние полной луны, которой в небе вроде как не было. Или я просто не заметил ее за светом фонарей?.. Не важно. Сейчас все равно проверю.

Но до окна я так и не добрался. Скоро я подошел к той стене достаточно близко, чтобы разглядеть на ней надпись, сделанную справа от подоконника, уже частично скрытую грязью, однако все равно узнаваемую. Она меня и остановила.

Надпись была сделана почерком Рэдж. Вроде нелепо, ведь моя жена на стенах подъездов никогда не писала. И опять же, невозможно, потому что надпись сделали где-то месяц назад, задолго до того, как Рэдж пропала, а вовсе не прямо сейчас. Но сколько бы я ни спорил с судьбой, это ничего не отменяло. Надпись была – почерком, который я знал не хуже своего собственного. Мне оставалось или поверить в это, или глаза себе выколоть в связи с утратой доверия, что меня совсем уж не прельщало.

Надпись была такой же дикой, как и все на этом этаже. «Не принимай даров». Будто бы послание мне… Но дары – это последнее, что я связал бы с таким местом!

Я не знал, что делать дальше, а времени на размышления мне не дали. Слух резанул медленный протяжный скрип – открылась одна из сгнивших дверей. Та, что была у самого окна, и я пока не видел, что за ней, но свет оттуда в коридор не полился.

Я напрягся, готовый бежать или защищаться, если оттуда что-то вырвется и бросится на меня. Но оно не вырвалось. Оно появилось мучительно медленно. Сначала границу дверного косяка пересекла макушка, покрытая редкими прядями волос, темных и сальных. За ней появился широкий лоб, гладкий, без единой морщины, белый, будто из фарфора отлитый. Дальше лицо должно было сужаться или хотя бы оставаться все таким же, а оно расширялось, образуя почти идеальный круг – со сглаженными скулами и тугими щеками. За лбом медленно обозначились две ниточки бровей, под ними – крошечные глазки, такие темные, что они казались залитыми чернилами изнутри. Где-то между глаз и чуть ниже их затерялся несоразмерный плоский носик, внезапно оканчивавшийся очень крупными ноздрями. Ну а финальным аккордом стал большой жабий рот, обрамленный такими бледными губами, что в полумраке коридора их и вовсе не было видно. Рот скривился в улыбке, лишенной теплоты и хоть какого-то намека на приязнь.