Онлайн книга «Визитёр из Сан-Франциско»
|
Нью-Йорк окутан голубым туманом, Была зима, холодный ветер дул. Стоял мальчишка в старом фраке рваном, Стоял и пел в блуждающем кругу: – Подайте, сэр, о мисс, не проходите, Я вам спою, чем жизнь моя горька, А у меня лежит больная мама, Она умрет, когда придет весна. А в городах большой архитектуры Стоят роскошные богатые дворцы. Живут там дети в ласке и культуре, У них богатые и знатные отцы. И нипочем им уличные драмы, Им так легко исполнить свой каприз, А у меня лежит больная мама, Подайте сэр, не откажите, мисс. Замерзли ножки, ручки посинели, Покрылась снегом белым голова, Не слышит мать, как в голубом тумане Звучат последние мальчишкины слова. – Подайте, сэр, о мисс, не откажите, Я вам спою, чем жизнь моя горька, А у меня лежит больная мама, Она умрет, когда придет весна. Нью-Йорк окутан голубым туманом, Была зима, холодный ветер дул. Лежал мальчишка в старом фраке рваном, Лежал в снегу, в блуждающем кругу. Клим Пантелеевич невольно залюбовался красотой исполнительницы. «В ней, – подумал Ардашев, – как говаривал чеховский Астров, было прекрасно всё: и лицо, и одежда, и душа… Правда, насчёт души и мыслей – сомневаюсь. Женская душа, как непроявленная фотографическая пластина. Тешишь себя надеждой, ожидая увидеть прекрасный лик, а вместо него проступают тёмные пятна с бурыми вкраплениями ржавчины на узнаваемом образе. Сначала наивно думаешь, что сам во всём виноват: то ли проявителя недостаточно, то ли с закрепителем перебор, или, может, выдержку на фотоаппарате поставил не ту… И так винишь себя много лет и только к концу жизни понимаешь, что дело было в другом: ты сам придумал себе далёкий от реальности образ. Ты хотел видеть её такой, какой она никогда не была. Мечта не сбылась. Снимок испорчен. И нет душевной гармонии, от которой прекрасными становятся «и лицо, и одежда, и душа, и мысли». — Странное дело, – выговорил американец, усаживаясь за стол. – В этой самой России беспорядки, Гражданская война, большевики никак не угомонятся и, несмотря на разруху и голод в своей стране, хотят прибрать к рукам благополучную Польшу… А во всём мире мода на русское. И даже в чешском ресторане звучат русские песни. — Ничего удивительного, – пояснил Войта, – здесь чаще всего собираются русские эмигранты. — Тогда понятно. Скажите, о чём поёт эта несчастная и столь очаровательная русская леди, упоминая Нью-Йорк? — Я попытаюсь перевести первые два куплета, – сказал Ардашев. – Больше, к сожалению, не запомнил: New York enveloped in blue mist. It was winter, cold wind blowing, There was a boy in an old frock coat torn, Stood and sang in wandering around: – Apply, sir, Miss, do not pass, I will sing to us than my life is bitter, And my mom is sick. She died when spring comes… — И она умерла? – осведомился Баркли. — Да. И мальчик тоже умер. — Горе, какое горе… – поплёвывая на пальцы, листал меню банкир. – Это правда. Наш мир очень жесток. И я не думаю, что есть большая разница между жизнью в Европе или Америке. Несмотря на национальность, все люди подвержены одним и тем же искушениям, страстям и, как следствие, страданиям. Появился официант с блокнотом и карандашом. Приняв позу вопросительного знака, он остановился в нерешительности, и глаза спрашивали: «Что будете заказывать, господа?». |