Онлайн книга «Шах и мат»
|
— Мосье слишком любезен. Я собираюсь остановиться у своего шурина, Габриэля Ларока; он часовщик, живет на Ладгейт-Хилл. Он страшно обидится, если я выберу другое пристанище. Но если мосье в своей доброте позволит мне нанести визит… — Мы встретимся завтра. Отправимся в оперу – у меня выкуплена ложа, а потом вместе поужинаем. Вы ведь любите музыку? В противном случае вы не тот Пьер Леба, которого я помню сидящим у открытого окна со скрипкой. Словом, приходите пораньше – до шести. Мне о стольких вещах нужно спросить вас. Так по какой надобности вы в Лондоне? — Надобность пустяковая – скорее я приехал развлечься, а пробуду здесь неделю, – с пожиманием плечами и утробным смехом отвечал коротышка Леба. Он лукаво улыбнулся и извлек из жилетного кармана плоскую коробочку со стеклянной крышечкой. Внутри что-то брякало. — Коммерция, мосье. Нужно встретиться с парой-тройкой человек – вот и все мои дела; после, до конца недели, будут сплошные удовольствия – ха-ха! — Надеюсь, уезжая, вы оставили в добром здравии всех домочадцев – и детей, и… Мистер Лонгклюз хотел сказать «мадам» – но ведь прошло столько лет… — Детишек у меня семеро; двух старшеньких мосье должен помнить. Трое от первого брака, четверо от второго, и у всех здоровье – лучшего не пожелаешь. Трое самых младших еще карапузы – три года, два года и год соответственно. И еще один малыш на подходе, – добавил Леба все с той же лукавой улыбкой. Лонгклюз добродушно рассмеялся и хлопнул Леба по плечу. — Я приготовлю маленький презент каждому – и мадам, разумеется. А что ваш бизнес – процветает? — Тысяча благодарностей! Да, бизнес прежний – напильник, нож и долото. – Перечисляя инструменты, Леба делал соответствующие жесты. — Тише! – остерег Лонгклюз и улыбнулся, чтобы никто из возможных наблюдателей не понял истинной степени значимости, которую он вложил в это слово. – Не забывайте, дорогой друг, что отдельные детали, касающиеся нас двоих, не должны упоминаться в заведениях, подобных этому. – Он взял Леба за руку повыше кисти и осторожно тряхнул. — Тысяча извинений! Знаю, знаю – я слишком беспечен; сперва говорю, потом спохватываюсь. Меня и жена упрекает: мол, рубашки не постираешь без того, чтобы всему свету о том не разболтать. Водится за мною такой грешок. А жена моя – она женщина небывалой проницательности. Мистер Лонгклюз между тем косился по сторонам. Возможно, хотел узнать, не привлек ли внимания его разговор с этим французом – по роду занятий, как видно, недалеко ушедшим от механика. Ничто не указывало на нежелательный интерес. — Вот что, друг мой Пьер, вам надо заработать пару монет на этом матче. Не откажите мне в удовольствии – позвольте сделать ставку от вашего имени. Выиграете – купите мадам какой-нибудь милый пустячок. В любом случае ставка даст мне повод вспоминать вас добрым словом еще много-много лет и подогреет мою к вам глубочайшую симпатию. — Мосье слишком щедр, – с чувством произнес Леба. — Видите вон того жирного еврея в первом ряду – его ни с кем не спутаешь, на нем мятый-перемятый бархатный жилет, а уж губищи-то! И он заговаривает чуть ли не с каждым встречным. — Да, мосье, я его вижу. — Он ставит на Маркхема три к одному. Скажите ему, что ставите на Худа. У меня есть информация, что Худ победит. Вот вам десять фунтов; в вашей власти утроить эту сумму. Молчите. У нас в Англии принято наставлять, как мы выражаемся, сыновей приятеля, которые учатся в публичной школе, а также делать подарки по поводу и без. Так что берите деньги без возражений. – Лонгклюз вложил Леба в ладонь цилиндрик из нескольких золотых монет. – Одно слово – и вы раните меня в самое сердце, – продолжал он. – Святые небеса! Дорогой друг, неужели у вас нет нагрудного кармана? |