Книга Шах и мат, страница 61 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

— Грейс права, – улыбнулась Элис.

— Мудрый совет! – воскликнул мистер Лонгклюз, тоже улыбаясь. – И у нас полно времени, чтобы выбрать подходящую минуту. До скачек целых десять дней.

— О, за десять дней можно сделать что угодно, – сказала Грейс. – Хотя и жаль, что ожидание будет таким долгим.

— Верно, за десять дней можно многое сделать; да и случиться может многое, – подхватил Лонгклюз, опуская глаза. – Очень, очень многое может случиться.

Изрекая эту банальность (что было совсем не в его духе), мистер Лонгклюз как будто поймал на себе быстрый и пытливый взгляд Элис Арден.

— В нашем бурном мире не осталось места спокойствию, мисс Арден; теперь всякий, что бы сам он ни делал, норовит и ближнему навязать мысль о необходимости действий, – сказал мистер Лонгклюз. – По-моему, часто величайшие перемены в жизни предугадываются теми, кто их приносит как бы невзначай.

Тут объявили, что кушать подано, и небольшое общество направилось в столовую, где соседями мисс Арден по столу оказались мистер Лонгклюз и дядюшка Дэвид.

Вот все расселись, и начался разговор из тех, что принято вести за трапезой.

— По-моему, я ударяюсь в метафизику, – произнес мистер Лонгклюз с легким смешком.

— Должна ли я в ответ признаться, что порой сказанное вами выходит за рамки моего понимания, каковые рамки не слишком широки? – молвила Элис.

— Я сам виноват: я выражаюсь слишком туманно, – выдал Лонгклюз приглушенным голосом. – Ибо ваш разум, мисс Арден, способен постичь решительно все. Для меня нет собеседницы приятнее, чем вы, и отчасти мое удовольствие от разговора с вами объясняется вашим живым и гибким умом. А свои слабые места я знаю. Мои фразы бывают неуклюжи – это так. Кстати, если я правильно помню, вы изъявили желание получить ноты одной песенки, сложенной в дикой Богемии. Я исполнял ее несколько дней назад у леди Мэй; она называется «Невеста скитальца»; речь идет о белой лилии. Я сумел упросить одного приятеля, одаренного музыканта, чтобы он переписал для вас ноты. Льщу себя надеждой, что угодил вам, принеся ноты с собой. Можете обвинить меня в дерзости, но я был почти уверен, что вы не устоите перед искушением наиграть и напеть этот богемский пустячок.

Говоря с Элис, мистер Лонгклюз неизменно избирал тон самый почтительный, так что такой молоденькой девушке почти невозможно было не чувствовать себя польщенной, тем более что мистер Лонгклюз считался человеком умным, повидавшим мир, добившимся редкостного успеха путем почти что честным. Вдобавок мистер Лонгклюз превозносил Элис в выражениях незавуалированных – что было непривычно; однако, будь панегирики выдаваемы в иной манере, они звучали бы двусмысленно, если не оскорбительно. Мистеру же Лонгклюзу удавалось явить смирение и грусть, снивелировать дерзкий посыл искренностью и печальной покорностью, так что сам он ничуть не походил на этакого унылого карманного воздыхателя.

— Ах, я у вас в долгу! – воскликнула Элис. – Когда я прослушала песенку в вашем исполнении, мне действительно очень захотелось самой ее разучить, хотя, быть может, мой голос для нее и не совсем годится. Видите ли, если музыкальное произведение взяло за душу, его непременно найдешь и разучишь без пустых тревог насчет голоса, умений и таланта. Я думаю, здесь действует то же тщеславие, которое побуждает копировать фасон чужого платья. Словом, я жажду заняться этой песней и еще раз благодарю вас!