Книга Танец теней, страница 153 – Яков Осканов

— И Стужин видел в этом злую волю в результате своей болезни?

— Боюсь, что так. Его записки не оставляют сомнений, что способность мыслить рационально постепенно утрачивалась им, его личность распадалась, а приём лауданума ещё больше ускорил эти процессы.

— Но как может быть, что у двух человек могут быть одни и те же видения и заблуждения, касающиеся настоящей природы вещей?

— Увы, такое может быть. Мы называем это folie à deux — «безумие на двоих». Они жили вместе, переживали общие трагические события, слышали одну и ту же легенду, и интерпретировали всё происходящее в рамках собственного бреда. Я не берусь утверждать наверняка, но предположу, что пропажа Сони послужила поворотным моментом, когда болезнь девочки усилилась, а у отца впервые по-настоящему проявилась. По мере прогрессирования недуга у Михаила Николаевича, Соня, будучи от него зависимой и страдая собственным расстройством, вплела его картину бреда в свою. Так она породила то редкое состояние, которое я вам упоминал — безумие на двоих.

— Но неужели Стужин не мог осознать свою болезнь и уехать? Он же понимал, что его последнее решение обрекает дочь остаться одной, наедине со своей болезнью в тайге?

Михаил Юрьевич ненадолго задумался, как бы подбирая слова, а потом ответил:

— Проблема здесь довольно сложная. Когда рассудок начинает распадаться, а способность мыслить ясно укрыта пеленой бреда, человек не может взглянуть на себя со стороны и сказать: «Я болен». Нужно не забывать, что Стужин находился в условиях изоляции. Он не мог открыться ни дочери ни профессору. При этом он чувствовал свою ответственность за происходящее в Ирие. Полагаю, что на него нестерпимо давил груз вины. Он не думал, что стал больным, он чувствовал, что подвёл всех жителей усадьбы, не устояв перед силой монолита. Добавьте к этому галлюцинации, усиленные лауданумом, и утрату главного в его жизни чувства — чувства контроля.

Он сумел создать огромную промышленную империю, однако не сумел спасти жену, и понимал, что история повторяется, и теперь на кону — жизнь дочки. И то, что он сам и являлся источником опасности для Сони, только усугубляло его чувство вины.

Но его самоубийство вызвано не малодушием и не совестью. И уж тем более не безразличием к судьбе девочки. Оно вызвано страхом за дочку. На обломках больного рассудка он построил единственное, как ему казалось, надёжное убежище: покончить с монстром и дать Соне шанс выжить до прихода помощи. Это не бегство и не признание поражения. Это последний акт контроля. Это победа любой ценой над вырывающимся на свободу чудовищем.

— Кажется, я начинаю понимать. Ваши объяснения весьма интересны. Но всё же в случае с Михаилом Николаевичем мы имеем некую точку, и интерес, который я проявляю к его судьбе теоретический. Однако осталась Соня, и есть её родственники, которые хотели бы забрать её из тайги и привезти в Петербург, чтобы обеспечить и устроить девушку соответственно её положению.

Что вы думаете о её нынешнем состоянии?

— Хмм. Вы же понимаете, что я не смогу дать вам ответ, ведь последние свидетельства о Соне весьма давние, а её появление во время вашей болезни не даёт нам никаких сведений для анализа.

— Ну, хорошо. Я бы хотел понять, хотя бы что произошло с ней тогда, двенадцать лет назад. Что вы скажете о дневнике Сони? И особенно о его окончании. Как понимать все эти символы? Мне показалось, что она рисовала их в неком подобии исступления.