Онлайн книга «Последний выстрел камергера»
|
Да и самой Елене, кажется, нужен был только сам Тютчев — и решительно ничего, кроме него самого. Помнится, всего раз, как-то в Бадене, гуляя, Елена заговорила о желании своем, чтобы Федор Иванович серьезно занялся переизданием стихов — и так мило, с такой любовью созналась ему: она желала бы, чтобы книга эта была посвящена ей. И что же? Вместо благодарности, вместо любви и обожания Федор Иванович, сам не зная почему, высказал ей какое-то несогласие, нерасположение. Ему показалось тогда отчего-то, что со стороны возлюбленной невеликодушно предъявлять подобное требование… что, зная, до какой степени он принадлежит ей, Елене нечего, незачем было желать еще и печатных заявлений, которыми могли бы огорчиться или оскорбиться другие личности… О, как же она была права — и как неправ был Тютчев, отказав ей в подобном незначительном требовании! В нынешнем мае Елена Александровна Денисьева родила очередного ребенка — сына Николая, и сразу после родов у нее началось быстрое развитие туберкулеза. Федор Иванович буквально не отходил от нее до самого конца, наступившего летом… Нет, решительно не было никакой возможности перенести эту муку воспоминания По ней, по ней, судьбы не одолевшей, Но и себя не давшей победить… Федор Иванович налил себе еще глинтвейна и в несколько торопливых глотков осушил стакан. Нет боле искр живых на голос твой приветный — Во мне глухая ночь, и нет для ней утра… И скоро улетит — во мраке незаметный — Последний, скудный дым с потухшего костра… Кажется, настал черед переписки с женой… Он даже не стал разрезать бечевку, скреплявшую толстые пачки прочитанных писем. Их накопилось у Тютчева много, очень много — почти три сотни, но каждое Федор Иванович помнил почти наизусть. И немудрено… Долгие годы отношения между супругами почти целиком сводились к переписке. Однако это была поистине жизнь в письмах — жизнь, проникнутая высоким напряжением души, жизнь, полная мысли и чувства, подтекста, намеков. В этих письмах отразилась целая история отношений между Федором Ивановичем и его женой — отношений, то обостряющихся до крайности, то находящих пути к примирению. Эрнестина ни разу за все эти годы ничем не обнаружила, что знает о любви мужа к другой, не унизила ни себя, ни его разговорами о той, которая встала между ними. Она была как раз той самой женщиной, которая и нужна была Тютчеву — любящая непоследовательно, слепо и долготерпеливо. Чтобы любить так, как любила она, зная и понимая Федора Ивановича, нужно было родиться и жить святой, совершенно отрешенной от всего земного… Ах, насколько она всегда была лучше, насколько выше мужа! Сколько выдержанности, сколько серьезности было в ее любви — и каким мелким, каким жалким чувствовал себя Тютчев по сравнению с Эрнестиной… Не случайно же осенью, вскоре после смерти Елены, он приехал в Женеву именно к ней в поисках утешения. Как сказала тогда Эрнестина? «Твоя скорбь для меня священна, какова бы ни была ее причина…» Супруги встретились с пылкой нежностью, и под воздействием этой встречи Тютчев не то чтобы успокоился, но на какое-то время словно бы примирился со своей страшной потерей. Жаль, что время это прошло слишком быстро… Теперь же не было ни одного дня, который Тютчев не начинал без некоторого изумления: как человек продолжает еще жить, когда ему отрубили голову и вырвали сердце? Одно, казалось, было ему присуще и неотступно на протяжении всех последних недель — это чувство беспредельной, бесконечной, удушающей пустоты. |