Онлайн книга «Последний выстрел камергера»
|
Возможно, историю с обелиском можно было бы счесть лишь досадным недоразумением. Однако внимательные наблюдатели замечали в ней весьма характерный штрих в изменении внешней политики баварского короля — теперь, в 1833 году, она была ориентирована уже не на Россию, а на Запад, в частности — в сторону соседней Франции… Историю создают народы и армии, подумалось Тютчеву, а пишут и переписывают все кому не лень… Следует признать, что в Мюнхене Элеонора сумела создать уютный и гостеприимный дом, хотя при очень скромном жалованье мужа и сравнительно небольшой денежной помощи из России ей едва удавалось сводить концы с концами. Разумеется, речь идет скорее об относительных трудностях — Тютчевы жили во вполне приличной квартире, участвовали в светских развлечениях, держали слуг… Но семья российского дипломата за границей и не могла жить иначе. Вместе с тем Тютчевы, при соблюдении внешней видимости достатка, постоянно находились в долгах и подчас не могли приобрести самое необходимое. Для наглядности стоит сказать, что оклад второго секретаря русской миссии при баварском дворе составлял немногим более восьмидесяти рублей в месяц, то есть всего тысячу рублей серебром в год. В то же время, к примеру, посол в Англии получал в год пятьдесят девять тысяч рублей, посол в Пруссии и Австрии — сорок четыре тысячи, а министерский оклад самого графа Нессельроде, ввиду отсутствия представительских расходов, составлял семнадцать тысяч рублей серебром. Видя почти бедственное положение своего сотрудника, новый посланник, князь Гагарин, после вступления в должность добился-таки у всемогущего министра некоторой прибавки к жалованью Тютчева, однако, по сути дела, прибавка эта ничего не изменила: семья росла, рождались дочери, жизнь дорожала… Приходилось экономить даже на прислуге, поэтому Элеонора сама открыла мужу дверь: — Здравствуй, друг мой! — Здравствуй, милая… — Федор Тютчев поцеловал жену в подставленную щеку. Мальчики в это время обычно гуляли с бонной где-нибудь в парке или на берегу реки, поэтому первым делом Тютчев поинтересовался здоровьем дочери: — Как там наш ангел? — Уже вполне поправилась… — Доктор приходил? — Да, и он сказал, что давать лекарство больше нет необходимости. Я распоряжусь подать обед? — Нет, спасибо, милая. Не сейчас. Мне надо поработать. Однако прежде чем пройти к себе в кабинет, глава семейства заглянул в комнату дочери. Четырехлетняя Аннушка действительно выглядела веселой и бойкой, так что никаких признаков недавней простуды заметить было нельзя. — Да, милый, я чуть не забыла — тебе принесли письмо от Генриха. Я положила его на столе. — Спасибо, дорогая. Переступив порог своего кабинета, Федор Тютчев привычно перекрестился на икону Казанской Божьей Матери, висевшую в красном углу. Икона была завещана ему слугой, Николаем Хлоповым, скончавшимся несколько лет назад, и на обороте имела незамысловатую, но трогательную надпись: «В память моей искренней любви и усердия к моему другу Федору Ивановичу Тютчеву. Сей образ по смерти моей принадлежит ему…» На письменном столе действительно лежало очередное письмо от Генриха Гейне. — Ну что же, посмотрим. — Тютчев длинным и острым серебряным лезвием вскрыл конверт и пробежал глазами первую страницу. |