Книга Невинная для Лютого, страница 108 – Ольга Коротаева, Диана Билык

Ребята Макса, верные и надежные, ехали позади, я видел их в зеркале сразу за машиной Чеха, но мне пришлось заранее приказать им не вмешиваться. Мент не прощает, когда идут ему наперекор.

Я смотрел на грязную кашу снега и желал убежать от Ангелины подальше. Чтобы не рухнуть перед ней на колени, чтобы не умолять простить, чтобы не вытянуть из бардачка пистолет и не позволить ей себя грохнуть, чтобы остаться для нее до конца зверем во плоти. Лютым. Ужасным. Жестоким.

Я тысячу раз думал о том, что сделал. И миллионы раз осознавал, что искупить такую вину не смогу. Только пулю в лоб и сердце на разрыв. Нет у меня выбора и после смерти Милы я знал, куда ведет меня дорога. Но не представлял, что будет настолько сложно и больно оступаться, допускать ошибки, становиться на один уровень с подонком, что уничтожил мою душу. Я стал еще хуже.

В глубине души понимал, что Чех подставил меня, накрутил, подвел к мести, моей или своей, уже не важно, но преступление совершил я сам. Осознанно. Никто не будет отвечать вместо меня, я не позволю. Мой грех — моя будет и цена. И признавать, что Ангелина мне безумно нравится, признаю, но ей об этом никогда не скажу. Играть так играть. Любить не имею права. Хотя, наверное, люблю. Не знаю. Это так сложно. Под ребрами у меня давно не сердце, а наболевшая открытая рана.

Я слишком ясно понимаю, через что прошла жена Кирсанова, знаю, что малышка-дочка, оставшись без матери, росла во тьме отцовского горя, и меня поражало! Поражало, как Лина не обозлилась, как впитала в себя только хорошее? Ну почему? Почему я тронул именно ее? Почему жизнь нас так жестоко столкнула, как два айсберга, разрубив на куски?! Как я мог испачкать ее собой? Ангела, который не может никого обидеть!

Сжал еще сильнее руки, отчего кожа руля жалобно заскрипела.

Ведь я вбил в сердце Ангелины последний гвоздь. Она вправе меня ненавидеть до смерти и больше. Об одном буду ее умолять, когда разрешу себя затоптать, чтобы на ребенке не срывалась, а стала настоящей защитой и опорой, потому что я не смогу жить с такой ношей вечно, мне придется уйти. И глядя на ее хрупкие плечи, бледное лицо и маленькие ручки, я верил, что эта женщина сможет любить моего сына, или дочь, как своего единственного. И Сашку примет, если мы его найдем, в чем я последние полгода очень сомневался.

— Доказательства есть, что это Чех сделал? — спросил осторожно и повернул голову. Ангелина беззвучно плакала в ладони, сотрясаясь всем телом, и я сорвался. Отцепил ремень безопасности, отодвинул кресло и потянулся к ней. Замер в сантиметре, собрал пальцы в жесткие кулаки.

Я обещал никогда ее не принуждать, потому прошептал:

— Разреши к себе прикоснуться, Ангел…

Она молча ткнулась лбом мне в грудь, плечи её затряслись сильнее.

— Я не знаю, что сказать, — погладил ее по волосам, поцеловал, едва касаясь. Втянул знакомый запах, что проник в каждую клеточку, в каждый уголок моего дома. — Не нахожу слов, но могу пообещать, что сделаю все ради вашей с малышом защиты. Ты ведь знаешь это? — приподнял ее подбородок. Она жмурилась, не открывала глаза. — Потерпи меня немного, Ангелина. Чех отстанет, как только мы докажем, что сможем обмануть твоего отца. Этого не избежать, времени прошло очень много. Потянем еще, Кирсанов поднимет весь город, и тогда Чех будет беспощаден. Сейчас нет смысла возвращаться в далекое прошлое и искать причины, у каждого своя правда. Я вытащу тебя, слово даю, но сейчас не раскрывай нас, пожалуйста. Чуть-чуть потерпи.