Книга Невинная для Лютого. Искупление, страница 53 – Ольга Коротаева, Диана Билык

— Я не смогу быть пластилиновым зайчиком, как ты хочешь, потому что это ломает меня, — добавил твердо, глядя ей в глаза.

Лина молчала, только ресницы дрожали, кожа покрывалась мягким румянцем, и губы призывно приоткрывались. Может, она думала, что ответить, не знаю, но я хотел лишь быть собой. Сжал жене затылок, слабо, чтобы не делать больно, и потянул к себе ближе. Еще. И еще немного. Согнулся. Замер возле губ, оставляя между нами миллиметры напряжения.

Я смотрела на мужа и ловила губами его жаркое дыхание.

— Жаль… Я ждала, что ты вспылишь, — касаясь его губ своими, прошептала я. — Будешь рычать раненым зверем, обвинять меня в стервозности, спрашивать, где та нежная девушка, с которой тебя свела судьба. Я боялась и жаждала этого. Потому и поступила так… с Настей.

Лёша оставался спокоен, у него на лице не дрогнул и мускул. Как и в момент, когда я заявила, что увезла девушку.

Как и ежедневно, я смотрела сейчас на Лютого и искала во взгляде жестокость, в словах второй смысл, в поступках — намёк. Обсуждала с отцом поведение мужа, пыталась понять, что движет Лёшей, но, оказалось, не приблизилась ни на сантиметр к истине.

И поэтому призналась:

— Я тебя не понимаю. Раньше ты смотрел на меня так, будто хочешь проглотить целиком. Взгляд голодного хищного зверя. Тёмный, опасный, страшный, но полный ярких душераздирающих эмоций. Они вымораживали меня, но позволяли ощутить жизнь в полной её мере. Это закончилось в кабинете отца. Ты будто сломался в тот день, и с тех пор в твоём взгляде нет жизни.

Я обхватила ладонями его гладковыбритое лицо и, глотая слёзы, обвинила:

— Когда я смотрю в твои глаза, я вижу лишь вину и страдание. И мне хочется сделать тебе больно и плохо, чтобы ты перестал обвинять себя. Я хочу своего зверя. Никто и никогда так не смотрел на меня, как он. Никто и никогда не мог одним взглядом вознести на небеса и обрушить в пропасть. Я желаю Лютого!

Темные радужки мужа стали еще темнее. Они будто две черные планеты затягивали меня в свою глубину, норовя раздавить.

Леша накрыл своими ладонями мои и прижал влажный лоб к моему.

— Извини, госпожа Кирсанова, но с тобой живет Лёшка, влюбленный дурачок, Береговой, а Лютого давно нет. И лучше никогда не зови его, потому что Лёшка все еще желает сломать ему шею за то, что…

Он шумно со свистом вдохнул и, переместив руки, одну на затылок, а вторую мне на талию, смял мои губы. Сильный язык скользнул в рот, сладко переплелся с моим, затрепетал, защекотал. Поцелуй со вкусом ментоловой пасты, ароматом пены для бритья, флером дикой жажды и отголосками отчаяния и вины.

Леша будто обезумел: терзал волосы пальцами до приятного покалывания, вжимал в себя до желания сделать вдох. Один на двоих.

Оторвавшись на миг от губ, он снова нападал, мучил, выделывал такое, что пол с потолком едва не поменялись местами.

Но вдруг остановился. Уперся лбом в мой лоб и прошептал:

— Я не хочу быть Лютым. Никогда больше не хочу, Лина. Не смогу дать тебе то, что ты просишь, — отступив и сгорбившись, вышел из ванны.

Я прижалась спиной к стене и, глотая слёзы, прошептала в отчаянии:

— Как можно говорить о любви с такой ненавистью? Как можно отталкивать, удерживая?

В теле медленно таяло возбуждение, будто затухающий костёр, оно показало мне истину. Ту, которую я так отчаянно искала. Вот только она оказалась совершенно другой, чем я ожидала.