Книга Блюз серых лисиц, страница 103 – Елена Владимировна Добрынина

— Аго! Аго!

Церемония продолжилась. Стала еще более дикой, почти сумасшедшей. Танцующие впали в ритуальный транс: движения их теперь напоминали пляску безумия, подчиняющуюся лишь барабанному бою да трескучему стуку колотушки.

Ма Като снова продолжила пение, похожее на молитву и проклятие одновременно. Она подошла к топчущемуся на месте Тому и, не прекращая танцевать, начертала на его лбу затейливый узор пальцами, измазанными куриной кровью .

«Аго! Аго!»

Участники церемонии окружили «скакуна» плотным кольцом.

Движения жрицы стали резкими, интонации – громким и повелительным. В восклицаниях ее все чаще слышалось имя Джозефа. Голос ее взвился, истончился... зазвенел. Она последний раз воздела руки к небу и бросила в костер прядь волос убитого. Потом повернулась ко мне – и я едва не отшатнулся: в черноте, затопившей ее глазницы, будто огонь полыхал, – и поманила меня к себе.

Я шагнул навстречу и протянул руку. Ма Като узким костяным ножом полоснула меня по ладони – и тут же согнула ее, крепко обхватив своими. Я изо всех сил стиснул зубы – боль была такой, будто руку проткнули насквозь.

Жрица подождала, пока моя ладонь наполнится кровью, и чуть отойдя в сторону, указала подбородком на костер. Смаргивая выступившие слезы, я выплеснул вязкую липкую жидкость в притихший огонь – и он вдруг взорвался фейерверком разноцветных искр, вскинулся, едва не опалив мне брови.

Послышались восторженные возгласы. Захрипел Том.

То, что происходит что-то не то, я понял не сразу.

Завыли женщины, захлебнулись надсадным кашлем мужчины, кто хватаясь за голову, кто катаясь по земле, кто царапая свое лицо. Ма Като и Пинки бросились к Тому – тот затрясся, захохотал, закатив глаза. По лицу его текли кровавые ручейки.

— Дурачье! – закричал Том весело и жутко.

— Бокор! Колдун! Слишком сильный, – жрица принялась читать молитвы-заклинании, торопливо, спешно, то бросая в Тома каким-то порошком, то осеняя его крестным знамением. Пинки быстро перебирал амулеты, ища нужный.

Одержимый только посмеивался, не пытаясь ни защититься, ни атаковать, и от смешков его становилось особенно не по себе. Потом он повернул голову, уставился страшными белесыми глазами сначала на меня, потом на куда-то за мое плечо – и осклабился, скрючил пальцы, будто потянул за какую-то нить. Рука взорвалась новой болью – именно там, где алел и и дергал, пульсируя, свежий порез – и выше по венам до самого горла – я вскрикнул, а мир поплыл и стал видеться сквозь пылающую красную завесу.

Вокруг царит безумие – хохочущий Том, жрица, бьющаяся в бесплодных попытках его остановить, ее помощники, распластанные по земле, Пинки, еле сдерживающий бросающуюся на него Нану.

Кто-то сжимает мое плечо – и меня слегка отпускает. По крайней мере, я снова дышуи даже в состоянии подняться с колен... совсем не помню, как я упал. Красное марево, застилающее взгляд, понемногу тает, однако наваливается ватная, парализующая усталость. Со стороны, словно зритель в кинотеатре, я смотрю на то, как Донни, в рукав которого я, оказывается, успел вцепился, чтобы не рухнуть снова, не отрывая взгляда от корчащегося Тома, отводит в сторону свободную руку, оголяет запястье, подносит его к губам, вспарывает кожу острым сверкнувшим клыком – рубиновые капли дождем проливаются в потухший было костер. Тот вспыхивает лиловым заревом – и густой туман стелется по земле, а меня начинает мелко колотить. Озноб или страх?