Книга И в болезни, и в здравии, и на подоконнике, страница 111 – Юлия Стешенко

Но вот оно, все здесь. Как будто никуда и не уходило. Потому что дерьмо на заканчивается.

Стэн вернулся домой далеко заполночь. Он прошел мимо отца, молча покачав головой в ответ на невысказанные вопросы, набрал полстакана воды и капнул туда эликсир. Во флаконе оставалось немного, совсем на донышке, и на мгновение Стэна охватило сильнейшее желание выпить все. Чтобы уснуть – и проснуться через несколько дней, когда все закончится. Когда мир опять станет нормальным.

Спящая, блядь, красавица.

Стэн помотал головой, словно стряхивал невидимую паутину, и выпил ровно то, что налил. Две капли, не больше не меньше.

— Что случилось?

Отец стоял рядом, покачиваясь с пятки на носок, будто хотел подойти – и не решался.

— Делла. Ругер. Ее ранили.

— Ох, - на лице отца отразилась боль – глубокая, словно от ножевого удара. – Сынок.

Он все-таки шагнул вперед и порывисто обнял Стэна, прижимая к себе. Стэн не сопротивлялся. Он стоял, позволяя сжимать себя, гладить по плечам, по голове, по спине. Когда-то, в детстве, от этого становилось легче. А сейчас нихуя не помогало.

— Мне так жаль. Если я могу тебе как-то помочь…

— Мне? Папа, я же целый, - криво улыбнулся Стэн, вывернулся из объятий и пошел по лестнице наверх. Там он, не раздеваясь, упал на кровать и обрушился в сон, как в могилу.

По ту сторону реальности Делла была жива и даже здорова. Она сидела у Стэна на кровати, болтала ногами и ела попкорн. А Стэн стоял перед шкафом и мучительно соображал: что же надеть? Вопрос был до чертиков важный, Стэн знал это, поэтому старательно перебирал плечики с одеждой. Футболка – старая, любимая, он ее год в школу таскал и два – дома. Хоккейная форма. Костюм – единственный, черный, в пять раз дороже того, что Паттерсоны могли себе позволить. Стэн не хотел его покупать, но отец настоял, и на выпускном он чувствовал себя охуенно крутым. Через четыре года в этом же костюме Стэн пришел на могилу мамы.

Он листал плечики, как страницы старого фотоальбома, за каждой рубашкой, за каждой растянутой майкой скрывалась целая история – и целый Стэн. Он был учеником, другом и сыном, парнем, который любил машины, и парнем, который обжимался с Маргарет Флинт на заднем сидении старого «Форда», дурея от прикосновения к обнаженной груди – первого, а поэтому ошеломительного. В шкафу была футболка с единорогами и котиками, футболка, заляпанная солидолом, и футболка, испачканная губной помадой.

Но что бы Стэн ни доставал, все превращалось в армейскую форму.

Делла ела попкорн. Вместо масла ее губы были испачканы кровью.

Проснувшись, Стэн не вспомнил сон. Он просто надел вчерашнюю потную рубашку, старательно не глядя на платяной шкаф. И вышел из комнаты, не оборачиваясь.

* * *

Следующие два дня тянулись, как вонь за ассенизационной машиной. Стэн пытался смотреть кино, но выключал телевизор, пытался читать, но захлопывал книгу. Смутная тревога грызла его, гнала с места на место: из гостиной в кухню, из кухни в окоп, из окопа в гараж.

Несколько раз он ездил в госпиталь, пугая персонал армейской курткой. Поначалу охрана пыталась его останавливать, но Стэн тыкал им в нос удостоверение и проходил, наслаждаясь мгновенным пронзительным торжеством. На третьем этаже, перед палатой номер триста четыре, победительная эйфория выдыхалась, как углекислота в коле. Тревога возвращалась, огромная и удушающая, она наваливалась, словно песчаная лавина, забивала уши неумолчимым шепотом дурных предчувствий. Стэн садился на стул рядом с кроватью Деллы, глядел на заострившееся восковое лицо и ждал облегчения. Облегчение не приходило.