Книга Развод с драконом. Платье для его новой невесты, страница 49 – Лилия Тимолаева

— Вы всё ещё думаете, что я ревную? — спросила Элира.

Он медленно повернулся к ней.

— Я думаю, что вас унизили. И что у вас есть причины ненавидеть Селесту.

— Это не ответ.

— Да. В начале я думал, что вы ищете повод сорвать свадьбу.

— А теперь?

Рейнар посмотрел на старый образец Корвэн с иглой Арн.

— Теперь я думаю, что у вас был повод заговорить раньше, а я не дал.

Элира не ожидала этого.

Оттого ответила не сразу.

— Это почти признание ошибки, милорд. Осторожнее. Вдруг стены дворца не выдержат.

Он усмехнулся без веселья.

— Вы не умеете принимать уступки спокойно?

— Я плохо различаю уступки и ловушки. Недавний опыт.

Он кивнул, будто удар дошёл.

— Я не должен был позволять той сцене на примерке.

Элира поняла, о чём он говорит.

Колени. Подол. Молчание.

Боль от этой памяти была уже не свежей, но всё равно неприятно отозвалась в теле.

— Нет, не должны были.

— Я видел в этом только вашу ссору с Селестой.

— Потому что вам было удобнее видеть ссору двух женщин, чем унижение одной из них.

Он посмотрел на неё тяжело.

— Вы требовали уважения. Я слышу.

— Услышать мало.

— Знаю.

Возможно, он действительно начинал знать. Или только примерял это знание, как человек примеряет одежду, сшитую не по его привычкам. Элира не собиралась помогать ему чувствовать себя лучше. Она больше не была женой, обязанной смягчать острые углы его вины.

Архивариус вернулся с тремя плоскими папками и коробкой старых портретных пластин.

Работа заняла остаток ночи.

Это не было эффектным расследованием с громкими разоблачениями. Скорее — ремесло другого рода. Элира сравнивала линии узоров, подписи на свидетельствах, складки на церемониальных изображениях, лица на старых портретах. Тессия бы сказала, что это почти то же самое, что подгонять платье: видишь, где линия должна лечь естественно, а где её натянули, чтобы скрыть чужой крой.

Свидетельства Селесты действительно были слишком похожи.

Три разных человека подтверждали её происхождение, но все трое описывали детство и возвращение будущей невесты почти одними словами. Даже порядок фраз совпадал. “Воспитана вдали от двора ради сохранения спокойствия ветви”. “Возвращена старшим родом после подтверждения крови”. “Обладает мягким нравом и безупречным знанием этикета”. Слишком ровно. Слишком чисто. Так говорят не свидетели. Так переписывают один образец разными руками.

Портреты Морвейн давали ещё меньше.

У женщин этого рода были широкие скулы, тёмные глаза, тяжёлая линия бровей. Селеста с её светлой прозрачной красотой могла быть дальней ветвью, конечно. В родах случалось многое. Но Элира, привыкшая за последние дни не верить удобным исключениям, увидела: на старых портретах почти не встречалось голубых глаз. Зато на одном запрещённом образце Корвэн, где были изображены участники давнего брачного заговора, у женщины в серебристом платье был тот самый наклон головы, та же мягкая линия губ и тонкий разрез век.

Не доказательство.

Но нить.

— Вот, — сказала Элира, кладя рядом портретную пластину и рисунок знака с броши. — Узор крыла повторяет линию украшения на её вороте.

Рейнар наклонился.

— Это Корвэн?

— Не открытый знак. Родовая стилизация. Такое можно носить при дворе и говорить, что это просто красивое крыло.

— Селеста могла не знать.

Элира устало посмотрела на него.