Книга Сага о Северных островах, страница 64 – Наталья Бутырская

Я уселся на палубу, вытянул ноги и задумался. Мыслей было много, а поделиться не с кем. Тулле-то остался в Сторбаше, с Мамировым жрецом. Может, на год кого другого взять в заплечные? Да вот только кого?

Вепрь — он с Альриком больше да по хозяйству. Да и слишком он серьезный, и по годам сильно старше. Видарссон слишком глуп. Сварт молчалив, как и Аднтрудюр. Шурин если и говорит о чем, так больше о бабах. Плосконосый дружит с Булочкой. Энок слишком болтлив, с ним зачастую и промолвить не сможешь, а еще смешлив и ехиден. На всё у него найдется острое словцо. Дударю и Эгилю я доверю спину в бою, но по жизни не так уж часто мы с ними говорили. Стейн? Ну, это же Стейн. О чем с ним говорить? Живодер и Бритт еще не выучили наш язык. Офейг Бессмертный с Туманного острова мне нравился, но он же карл! Вот дорастет до хускарла, тогда и подумаю насчет него.

Трое наймитов: Слепой от Жеребца, Кости и Уши от Сивого. Слишком старые, все перевалили на четвертый десяток или даже за него. Слишком хмурые. Слишком чужие. Я до сих пор невольно тянулся к ножу, когда случайно натыкался на них взглядом.

Кто ж остался? Простодушный и Рысь. Рыжий бритт всем был хорош: и цветом волос, и крепким характером, и умом, и нравом легким. Но ему не хватало основательности, которая мне так нравилась в Даге и Тулле. Я не раз подмечал, как порой полезна дружеская рука на плече, чтоб вовремя осадила да в разум привела.

Значит, Простодушный. Помимо основательности у него было еще одно достоинство. Он тоже на восьмой руне, и Альрик усадил его возле меня, на первую пару весел. А Булочка сел впереди, бок о бок с Плосконосым.

Я глянул на корму. Там Живодер снова приступил к истязанию Беззащитного, доводил узоры до ума. Как только у хёвдинга духу хватает поставлять спину? И дело не в тех пытках, не в отрубании рук и не в вырезании языка. Я и сам такое сделаю, коли потребуется. Суть в том, что Живодеру это нравилось. Так же, как нравилось сражаться, жечь самого себя, прыгать в воду, толком не умея плавать, сливать собственную кровь в реку до беспамятства. Нет, и даже не в этом беда.

Больше всего пугала в Живодере его непредсказуемость. Я не понимал ни его мыслей, ни поступков. Он чуждый, и эта чуждость проступала всё ярче с каждым днем. Как знать, не захочет ли он однажды ночью зарезать нас всех? Мало ли, почудится ему во сне шепот Бездны, Живодер вытащит нож и пойдет махать налево и направо.

— Херлиф! — сказал я. — Как по твоему, Живодер и впрямь слышит Бездну или ему чудится?

— Да он с рождения, поди, придурковатый, — отозвался Простодушный. — Чего-то ему не хватает, словно дыра где-то. Может, потому и впустил в себя Бездну.

Я поморщился. Слишком мудрёно. Как это — впустить Бездну? Это же не гость незваный, а ты сам — не дом с дверью и порогом. Так что я перевел разговор на другую тропу.

— Эх, забалуют мне сына. Многовато баб и мало детей в доме. Мать, Фридюр, Ингрид, еще рабыни бегают, как наседки. Вырастят жевателя угля, а не воина.

— Так отдай на воспитание. В Бриттланде в рунный дом отдавали, но я слышал, что тут, на Севере, принято сыновей отсылать к дядьям или друзьям. Чужого ребенка баловать не будут.

И то верно! Да вот только кому?

— Сейчас рано еще, он грудь сосет.

Херлиф хмыкнул.