Книга Сага о Годрланде, страница 133 – Наталья Бутырская

— Нет. Он и сам не пойдет. А вот если пообещать ему волю да с землей? Чтоб мог жениться, детей родить… Он же об этом мечтал прежде! Можно взять его с собой. Поди, у твоего отца найдется местечко для него?

— После здешней жары да щедрой земли на наши острова? Померзнет же. Бритты и те чуть не померли. Но если он того захочет, я не прочь.

— Тогда я поговорю с Лавром.

Довольный, что разговор разрешился, я ушел. И лишь когда ссыпал полученное от фагров золото в короб, сообразил, что так и не передал казну Простодушному.

* * *

На третий день Арены никто из ульверов не пошел. Мы рассудили, что Набианор должен будет там показаться, снова начнет говорить и давить своей силой, а никому не хотелось быть привязанным к сарапскому конунгу. Хотя многим, даже мне, было бы любопытно поглядеть на большую битву. Как они стоят в строю? Знают ли стену щитов? Есть ли у них какие хитрости? А ведь еще кроме той битвы обещали поединки и меж сильнейшими бойцами Арены, и схватки с необычными тварями… Но что уж тут поделаешь?

К счастью, Лавр согласился уйти с нами, а двоих других было решено не отпускать из дома, хотя они и так не часто выходили. Фагров я попросил помалкивать и не говорить, из какого они хирда, мол, просто захотели сражаться под моей рукой, ведь рабы не ходят на Арену и не знают в лицо знаменитых на весь город бойцов. Но они могли по глупости разболтать, что в доме появились шесть новых воинов, к тому же фагров, и некоторых это может навести на ненужные мысли.

Был еще Пистос. Феликс Пистос. И, клянусь бородой Скирира, я вспомнил о нем далеко не сразу, настолько привык к нему. Он уже неплохо понимал наши разговоры, хоть сам говорил еле-еле. Но когда я позвал Хальфсена для беседы с Пистосом, толмач сразу сказал, что беспокоиться не о чем.

— Он наш с потрохами. Скажешь ему отца родного ограбить — пойдет и ограбит. Если сумеет, конечно.

— С чего бы?

— Стая, — пожал плечами Хальфсен. — Ты бы слышал, что он мне наговорил потом! Феликс же не плох, просто слаб. Ему прежде не хватало опоры. Отец его долго не замечал, вот он и искал всюду… как он это сказал? Твердой почвы, вроде. Помогало вино, помогал дурман, помогали шумные гулянки, но ненадолго. Стоило проспаться, как страхи и сомнения начинали грызть его снова. Еще и это… думы всякие. Мол, зачем он живет? Для чего рожден? Только ли для того, чтоб жрать и спать? Взять дело отца? А зачем? Ради илиосов? Золота в роду и так вдоволь, и счастье оно не приносит.

— Погодь! Это Феликс так говорил?

— Да. Он часто это бормотал, я уж привык.

Я потер лоб, как это делал мой отец, когда его одолевали заботы. Вот же чудной фагр! Зачем изводить себя пустыми мыслями? Для чего рожден… потому что боги так захотели.

— И что? Ответил он на свои вопросы?

— Стая! Феликс сказал, что в тот миг, когда ты его принял в стаю, все вопросы исчезли, страхи и тревоги тоже. Говорит, это лучше любого дурмана. А еще он впервые почувствовал, что не один.

— А что, у него глаз нет, чтоб понять, что вокруг люди?

Хальфсен вздохнул:

— Есть тут у них мудрецы, что целыми днями сидят и думы думают, а потом рассказывают их людям. Один мудрец сказал, что нельзя верить ни своим глазам, ни ушам, ни нюху, ни рукам, словом, вообще ничему, потому как они часто лгут. И будто ничего вокруг нас нет: ни людей, ни неба, ни домов, всё это выдумано. Ну, вроде как снится. А по правде будто есть только он один и его мысли. Феликсу нравились слова того мудреца, потому что он всегда был один. Ни хороших друзей, ни постоянной женщины… Он видел, как приятели обманывают и предают, как вроде бы верные жены изменяют своим мужьям, как выросшие дети выкидывают из дома престарелых родителей. Вот он и решил, что один единственный человек, а остальные — так, обманки. А в стае впервые почувствовал, что вокруг него живые люди, настоящие! Теперь он ждет не дождется, когда же ты снова призовешь стаю, чтобы снова окунуться в ульверов.