Книга Сага о Кае Лютом, страница 14 – Наталья Бутырская

В сторонке от лагеря зазвенели мечи. Я усмехнулся: снова Дометий возится с нашими живичами. Вот не сиделось клетусовцу без дела, потому он взялся учить боевому мастерству всех, кто пожелает. Мечами махать умели все, иначе бы не добрались до шестых рун, но вот как в строю стоять да стену щитов держать знали немногие.

— В бою один на один побеждает сильнейший. А в бою пятьдесят на пятьдесят — самые стойкие, — не раз говаривал Дометий. — Тут не след кичиться своим даром или выскакивать вперед, дабы выказать свою доблесть. В строю надо чувствовать соседа, надо стоять прочно и бить крепко. Строй шестирунных может сдержать хельтову тварь. Когда сумеете устоять перед Болли, тогда и станете добрыми воинами.

Только пока им ни разу не удалось выдержать мощного удара Толстяка. Он разгонялся, делал свое тело в разы тяжелей и жестко врезался в строй, раскидывая людей. Нередко живичи потом баюкали левые руки, отбитые во время таких учений.

А если кто хотел проверить свои силы в бою сам-на-сам, то шел в особое место — костяную площадь, что с недавнего времени появлялась при каждой стоянке. Выдумал ее Живодер. Как-то раз он воткнул четыре палки в землю, на каждую насадил по черепу и крикнул:

— Эй, кто меня побьет, получит один фенгари!

От желающих отбоя не было. Живодер обзавелся парой новых шрамов, но и тем, кто вышел против него, немало досталось. Простодушному пришлось выдать бритту серебряные монеты из его доли, чтобы он выполнил свое обещание. Потом, конечно, бились уже не за фенгари, а за астероны или вовсе за мелкую услугу, но костяная площадь теперь стала привычной частью нашего лагеря.

По обыкновению, Хальфсен и Милий, как трехъязычные, были у хирдманов нарасхват. Да, морские и боевые команды знали все, а вот для обстоятельной беседы слов зачастую не хватало. Потому и зазывали наших толмачей заранее, чуть ли не за две-три ночи. И никто не смел обидеть Милия хоть взглядом, хотя он и был всего лишь перворунным. Был случай, когда кто-то из новых живичей назвал его рабом, взятым в хирд заместо бабы, так того болтуна его же сородичи и вразумили. Кулаками и пинками вразумляли вплоть до полного вразумления.

Я обычно устраивался посередине лагеря, возле своего костра, с одними и теми же хирдманами: Херлиф, Тулле, Пистос, Милий. К нам часто подсаживались и другие ульверы, Живодер приходил через раз, заглядывали Рысь, Коршун, Вепрь. А еще на каждой стоянке я звал к себе тех, кто хоть как-то отличился за время перехода, неважно, дурно или хорошо, говорил с ними, награждал или наказывал.

Но в этот раз я послал за Дагейдом, — и не из-за провинности, а чтобы послушать его висы. Он неплохо складывал строки, хоть его образы зачастую выглядели странно, непривычно для нордского уха — слишком долго Дагейд пробыл в чужих краях, подзабыл родные узоры.

Дагейд хотел сложить песнь о случае в поместье Брутссонов, о том, как чуть не стал измененным ради чужой потехи. Дело продвигалось медленно, порой за дневной переход он придумывал всего несколько строк или вовсе ни одной. А на стоянках Дагейд нередко выспрашивал у нордов, какие висы и песни те помнят.

— Белый волк лютует,

Рвет когтями раны.

Не вкусивший твари

К братьям прежним рвётся.

Почему-то переложенные в висы истории звучали иначе: больше, страшнее и весомее. Даже правдивее. И всякий раз, когда слушал неоконченную песнь Дагейда, я заново переживал тот день, слышал рыки тварей, смотрел в желтые глаза измененного и видел в нем Альрика. Это как ковырять пальцем подсохшую корку на ране — и больно, и сладко одновременно.