Книга Пекарня маленьких радостей, страница 94 – Фиона Сталь

Мы назвали ее Анна.

Элдрид, который командовал армиями и не боялся смотреть в лицо смерти, боялся взять на руки этот крошечный, пищащий комочек.

— Я… я ее сломаю, — бормотал он, глядя на дочь с ужасом и благоговением.

— Не сломаешь, — смеялась я. — Давай, командир. Это твой самый важный новобранец.

Он взял ее на руки, и его суровое лицо преобразилось. На нем появилось такое выражение безграничной, уязвимой нежности, что я снова влюбилась в него, как в первый раз.

Я не стала затворницей. Я не потеряла себя. Наоборот. Я обрела еще больше.

Я смотрела, как подрастают мои дети. Как Лукас, ставший уже настоящим мастером, открывает свою первую собственную булочную на соседней улице, становясь моим первым и самым сильным конкурентом, и я была этим безмерно горда. Как Остервик из захолустного городка превращается в процветающий, оживленный центр.

Я сделала это. Я не просто выжила в чужом мире. Я изменила его. И он изменил меня. Я стала сильнее, мудрее и… счастливее. Я нашла все, о чем только могла мечтать: любовь, семью, дело, уважение.

Иногда, тихими вечерами, когда мы всей семьей сидели у камина, я вспоминала свою прошлую жизнь. Большой столичный город , пробки, суету, свою маленькую, уютную кофейню. И я понимала, что не променяла бы ни одного дня своей нынешней, полной забот и трудностей, но такой настоящей жизни на ту, прошлую.

Я нашла свой дом. Здесь. Между замком и пекарней. В объятиях любимого мужчины и в смехе своих детей. И это было самое сладкое счастье на свете!

Теплый летний вечер окутал замок золотистой дымкой. Воздух был наполнен ароматами роз из сада и скошенной травы. Где-то далеко, в городе, звонил церковный колокол, созывая на вечернюю службу, но здесь, на террасе, выходящей в сад, царили тишина и покой.

Прошло пять лет. Пять быстрых, насыщенных, счастливых лет.

— Мама, она снова ест сырое тесто!

Я оторвала взгляд от закатного неба и посмотрела вниз. Моя четырехлетняя дочка Анна, маленькая копия своего отца с такими же иссиня-черными волосами и серьезными серыми глазами, сидела на полу и с самым невинным видом отправляла в рот липкий комочек теста.

— Анна! — я постаралась изобразить строгость. — Сколько раз я говорила, что от сырого теста болит живот?

— Не болит, — возразила она, глядя на меня своими огромными глазами. — Оно вкусное.

— В этом она вся в тебя, — раздался за моей спиной знакомый низкий голос.

Элдрид подошел и обнял меня за плечи, положив подбородок мне на макушку. Он уже не был тем угрюмым, замкнутым человеком, которого я когда-то встретила. Годы и счастье смягчили его черты, хотя в глазах по-прежнему жила решимость.

— Я в детстве тесто не ела, — возразила я, прижимаясь к нему. — Я была очень воспитанной девочкой.

— Конечно, — он усмехнулся. — Просто поверю тебе на слово.

— Это нечестно! — раздался возмущенный голос. — Ей можно, а мне нельзя?

Мой старший сын, Тобиас, стоял у большого стола, который мы вынесли в сад. Ему было уже двенадцать. Он вытянулся, окреп, и в его чертах все больше проступала благородная стать, унаследованная от отчима, но глаза… глаза у него были мои, зелёные и смешливые.

— Тебе двенадцать, а ей четыре, — резонно заметил Элдрид. — И вообще, ты здесь главный пекарь. Ты должен подавать пример.