Книга По ту сторону мира, страница 2 – Екатерина Мордвинцева

Я сделала второй укус, и в этот момент всё пошло не так.

Сначала мне показалось, что у меня закружилась голова. Резко, как после слишком быстрого вставания с кровати. Я открыла глаза, чтобы проморгаться, и увидела, что мир… складывается.

Буквально.

Асфальт под ногами пошёл складками, как ткань, которую сминают в гармошку. Здание общаги на противоположной стороне улицы растянулось в длинную полосу, а потом свернулось в трубу, как бумага в проекторе. Неоновая вывеска «Алладин» моргнула, распалась на миллион оранжевых искр и вытянулась в линию, уходящую куда-то вверх.

— Что за… — прошептала я, но звук застрял в горле.

Моё тело перестало меня слушаться. Ноги онемели, руки прилипли к шаурме (я всё ещё держала её, даже сейчас, в момент полного безумия), а живот скрутило ощущением, будто я падаю в лифте, который разогнался до скорости космического корабля.

Я попыталась закричать, но вместо крика из горла вырвался только сдавленный писк, больше похожий на звук, который издаёт воздушный шарик, когда из него выпускают воздух.

Пространство вокруг меня сложилось окончательно. Я видела, как улица, дома, фонари и звёзды над головой спрессовались в тонкую линию, а потом эта линия… развернулась. Нет, это было не так. Скорее, меня вывернули наизнанку. Или мир вывернули наизнанку. Или нас обоих.

Где-то в глубине сознания мелькнула мысль, что это, должно быть, похоже на то, что чувствует человек, которого засасывает в чёрную дыру. Только у чёрных дыр нет запаха шаурмы и капусты в волосах.

Потом была темнота. Не та темнота, когда закрываешь глаза, а какая-то плотная, вязкая, как патока. Она давила на уши, на глаза, на кожу. Я чувствовала себя рыбой, которую заморозили, а потом разморозили, но не до конца, оставив в состоянии между живой и мёртвой.

А потом темнота исчезла.

Я летела. Нет, не так — я падала. Стремительно, с нарастающим ужасом, лицом вниз. Ветер свистел в ушах, волосы хлестали по щекам, а в руке… в руке всё ещё была шаурма.

Некоторых вещей человеческая психика не выдерживает. Момент падения в неизвестность из непонятно откуда — один из них. Моя психика, вместо того чтобы впасть в спасительный обморок, сделала нечто другое: она сконцентрировалась на шаурме. На её весе, на текстуре, на том факте, что я, чёрт возьми, заплатила за неё последние пятьсот рублей и не собираюсь терять еду даже в ситуации, которая очень похожа на предсмертную.

— Держись, — прошептала я шаурме. — Мы вместе до конца.

Конец наступил быстрее, чем я ожидала.

Я приземлилась — и это слово здесь совершенно не подходит, потому что приземление предполагает какой-то контроль над процессом, а у меня его не было — на что-то твёрдое, но при этом хрупкое. Звук был такой, будто кто-то с размаху сел на стопку бумаги. Или на стопку папок. Или на архив.

В моём случае это была стопка папок. Много папок. Папки хрустели, мялись, лопались по швам, и отовсюду сыпались бумаги — белые, жёлтые, пергаментные, с печатями, без печатей, с какими-то завитушками и иероглифами, которые точно не были русским, английским или даже китайским, который я бы точно опознала по характерным чёрточкам.

Я лежала на спине, раскинув руки, и смотрела в потолок. Потолок был высокий, тёмный, с балками, на которых висели светильники — не лампочки, нет, какие-то светящиеся шары, парящие в воздухе без видимой опоры. Они пульсировали мягким голубоватым светом, как медузы в глубине океана.